РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Лето стояло в самом соку.
Трава по лугам вымахала по пояс, в полях колосилась рожь, и воздух был густым, медовым, наполненным стрекотом кузнечиков и тяжёлым запахом нагретой земли
. По вечерам над рекой поднимались туманы, и деревня погружалась в молочную тишину, нарушаемую только лаем собак да редкой песней из чьей-нибудь раскрытой двери.
Тоня любила эти вечера.
Она выходила на крыльцо, садилась на ступеньку, обхватив колени, и смотрела, как туман стелется по низине, как гаснет заря, как зажигаются первые звёзды. Но этим летом её сердце было неспокойно. Оно билось чаще, чем нужно, замирало без причины, а потом вдруг начинало колотиться так, что становилось трудно дышать.
Всё потому, что в деревне был он.
Григорий.
Тоня не помнила, когда именно это началось.
Может быть, в тот день, когда она увидела его на поле, сидящего под вязом, усталого, сосредоточенного, с хлебом в руке.
А может, и раньше — просто она не замечала, а тут вдруг увидела по-новому, и мир перевернулся.
Она ловила себя на том, что на работе, в поле, на лугу, она всё время ищет его глазами.
Среди девчат она была рассеянной, пропускала шутки, отвечала невпопад.
Подруги смеялись, спрашивали, о ком она задумалась, но Тоня отмалчивалась, только краснела до корней волос.
Когда она работала в поле, её взгляд всё время скользил в сторону, туда, где работали трактористы.
Она научилась различать его трактор по звуку — низкому, надрывному, совсем не такому, как у других. И когда она слышала этот звук, внутри у неё всё замирало.
Она видела его редко.
Он словно избегал тех мест, где была она
. Если раньше они могли случайно столкнуться на улице, у колодца, у магазина, то теперь он будто нарочно выбирал другую дорогу, другое время
. Тоня замечала это и страдала.
Она не понимала, чем вызвано его отчуждение, и придумывала сотни причин, одна мучительнее другой.
Может, он презирает её за то, что она сестра Даши?
Может, думает, что она такая же, как Даша?
Может, он просто не видит её, не замечает, как девчонку?
Она не знала. И от этого незнания было ещё больнее.
****
Ночью она лежала на своей кровати, смотрела в потолок, слушала, как за стеной ровно дышит во сне Даша, и думала о нём.
Она перебирала в памяти каждую случайную встречу, каждый его взгляд — даже тот, короткий, на поле, когда их глаза встретились всего на миг.
Она помнила выражение его лица — растерянное, удивлённое, а потом вдруг ставшее твёрдым, как будто он испугался чего-то.
«Чего он испугался? — спрашивала она себя. — Меня? Или себя?»
Она представляла, как подходит к нему, говорит что-то важное, и он улыбается ей — первый раз за долгое время.
Она представляла, как они идут вдоль реки, как он берёт её за руку, и рука у него большая, тёплая, надёжная.
От этих мыслей щёки горели, сердце колотилось, и она переворачивалась на другой бок, зарывалась лицом в подушку, будто пытаясь спрятаться от самой себя.
«Дурочка, — говорила она себе. — Что ты выдумала?
Он на тебя и не смотрит.
Ему Даша нужна была, а ты кто? Так, сестрёнка малолетняя».
Но утром всё начиналось сначала. Она выходила из дома и снова искала его глазами, хотя знала, что не должна.
Что это бесполезно.
Что он никогда не посмотрит на неё так, как она того хочет.
Она страдала. Это была та самая первая любовь, которая приходит внезапно и заполняет собой всё: мысли, сны, каждый вдох. И от неё не было лекарства.
****
В доме Григория жизнь текла своим чередом, размеренно и глухо, как вода в колодце.
Мать его, Анна Ивановна, женщина невысокая, но крепкая, с морщинистым лицом и тёплыми глазами, старалась не тревожить сына лишними разговорами.
Она видела, как он мучается, как замкнулся, как от людей шарахается, и сердце у неё болело.
По вечерам, когда они управлялись по хозяйству — кормили скотину, чистили в сарае, перебирали картошку в погребе, — она иногда заводила разговор издалека.
— Гришенька, — говорила она, ставя на стол миску с похлёбкой. — Посмотрел бы ты на себя.
Худой какой, тени своей боишься.
— Нормально всё, мам, — отвечал он, не поднимая глаз.
— Не нормально, — вздыхала она. — Человеку живое тепло нужно. Одному-то каково?
Григорий молчал, наматывал на вилку картошку, жевал без аппетита.
— Вон Катенька — хорошая девка, работящая, — продолжала мать осторожно.
— И к нам хорошо относится. Заглядывается на тебя.
— Не надо, мам, — глухо ронял он, и голос его становился твёрдым, как накатанная дорога.
— Или Зинаида, — не сдавалась Анна Ивановна.
— Баба справная, без мужа мыкается...
— Я сказал — не надо! — Григорий отодвигал тарелку, вставал из-за стола, и лицо его темнело, как грозовая туча.
Мать замолкала, вздыхала, убирала со стола.
Она знала, что перечить бесполезно. Григорий был упрям, как и его покойный отец, и если что вбил себе в голову — не переубедить.
Но она всё равно пробовала снова и снова, потому что материнское сердце не могло смотреть на муку сына
. Она надеялась, что время лечит, что придёт другая, растопит лёд.
А пока что она только вздыхала по ночам, глядя в тёмный потолок, и молилась неведомому Богу, чтобы тот послал её Гришеньке покой и радость.
****
Однажды, после особенно тяжёлого дня в поле, когда солнце пекло нещадно и пыль стояла столбом, Григорий вернулся домой уставший до изнеможения.
Он поел молча, не глядя на мать, а потом вышел во двор, оседлал Воронка и, не сказав ни слова, выехал за ворота.
Ему нужно было в лес.
Только там, среди сосен и тишины, он мог хоть немного отдышаться.
Воронок шёл бодро, фыркал, встряхивал гривой.
Гришка любил эти выезды — конь чувствовал его настроение, не требовал слов, просто нёс туда, куда поворачивали.
Они миновали околицу, выехали на просёлочную дорогу, что вела к лесу, и тут Григорий заметил впереди две фигуры.
Он узнал их сразу.
Даша — её стать, её походку, её платок, завязанный особым узлом.
И рядом — Тоня. Она шла чуть позади, несла в руках плетёную корзину, и голова её была чуть опущена.
Григорий напрягся.
Он хотел было свернуть, объехать стороной, но дорога была одна, а с обеих сторон тянулись заросли ивняка.
Оставаться было нельзя — не прятаться же в кустах, в самом деле. Он натянул поводья, заставил Воронка перейти на шаг, и сам отвернулся в сторону, делая вид, что рассматривает что-то в лесу.
Они поравнялись.
Григорий смотрел строго перед собой, на верхушки сосен, на облака, куда угодно, только не на сестёр.
Он чувствовал, как напряглась спина, как сжались пальцы на поводьях.
— Здравствуй, Григорий, — сказала Даша ровно, без приветливости, но и без вражды.
— Здравствуйте, — буркнул он, не поворачивая головы.
Он уже хотел пришпорить коня, чтобы уехать поскорее, как вдруг краем глаза уловил движение.
Тоня остановилась, повернулась к нему, и он почувствовал на себе её взгляд — тёмный, живой, горячий.
Он не смотрел на неё
. Он запретил себе. Но чувствовал этот взгляд каждой клеткой, каждой мышцей.
Он был как луч света, пробивающийся сквозь плотные ставни.
Даша тоже заметила.
Она перевела взгляд с сестры на Григория, и в её глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или тревога.
— Тоня, — позвала она негромко, — пошли.
Тоня не двинулась с места.
Она смотрела на Григория так, будто хотела запомнить каждую чёрточку: его ссутуленные плечи, заросшее щетиной лицо, руки, сжимающие поводья, и глаза, которые упорно смотрели в сторону.
— Тоня! — повторила Даша громче, и в голосе её послышалось напряжение.
Тоня вздрогнула, словно очнулась, опустила глаза и быстро пошла за сестрой.
Но, сделав несколько шагов, она снова обернулась — всего на миг, но этого мига хватило, чтобы Григорий почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло.
Даша схватила сестру за локоть, резко развернула к себе и что-то быстро зашептала, наклоняясь к самому уху.
Тоня выдернула руку, что-то ответила — голос её был звонким, упрямым, совсем не таким, как обычно.
Потом обе пошли дальше, и их фигуры скоро скрылись за поворотом.
Григорий стоял на дороге, не двигаясь, сжимая поводья, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как в груди разливается что-то горячее, непрошеное, страшное.
— Пошёл, — прошептал он, трогая коня.
Воронок сорвался с места, понёс его вперёд, в спасительную тень леса.
Но и там, под высокими соснами, где пахло хвоей и прелой листвой, Григорий не мог успокоиться.
Он спешился, прислонился лбом к шершавому стволу, закрыл глаза.
«Что это было? — думал он.
— Зачем она так смотрела?»
Он знал, зачем.
Он видел этот взгляд, понимал его, но боялся признаться себе в этом. Он не имел права.
Не после Даши. Не после всего, что случилось.
— Нельзя, — сказал он вслух. Голос его прозвучал глухо, потерянно. — Нельзя, Воронок.
Я не хочу больше.
Не выдержу.
Конь стоял рядом, терпеливый и тёплый, и смотрел на хозяина умными тёмными глазами. Он не давал советов, не осуждал, просто был рядом.
А где-то там, за поворотом дороги, Тоня шла домой, и слёзы душили её, и она не знала, как жить дальше с этим чувством, которое разрывало её изнутри.
Даша молчала, но взгляд её был тяжёлым, и Тоня чувствовала этот взгляд на своей спине, как чувствует провинившийся ребёнок, что его вот-вот начнут бранить.
— Не смей на него смотреть, — наконец сказала Даша холодно. — Забудь. Слышишь?
Тоня остановилась, повернулась к сестре.
Глаза её горели, в них были и слёзы, и гнев, и что-то ещё, чему Даша не сразу нашла название.
— А ты не смей мне указывать, — сказала Тоня тихо, но твёрдо.
— Ты своё сделала.
А я... я сама решу.
Она развернулась и пошла вперёд, оставив сестру стоять на дороге. Даша смотрела ей вслед, и на лице её было написано что-то, похожее на страх.
****
В тот вечер никто в доме Григория не спал. Анна Ивановна слышала, как сын ходит по двору, потом снова заходит в сарай, потом выходит, садится на крыльцо и долго сидит там, глядя в темноту.
Она не окликала его, не выходила. Только молилась про себя, просила у Бога для сына лёгкой доли.
А Григорий сидел на крыльце, смотрел на звёзды и думал о том, что лёд, который он так старательно выстраивал вокруг себя, дал трещину.
И эта трещина шла от тёмных глаз, которые смотрели на него сегодня с такой надеждой и болью, что он не мог их забыть.
Он боялся этой трещины.
Боялся, что она разрастётся, расколет его защиту, и тогда он снова станет уязвимым. А быть уязвимым он не хотел. Не мог больше.
Но трещина уже была. И она росла.
Где-то в ночи залаяла собака, потом стихла. Ветер принёс запах скошенной травы и речной сырости. Григорий вздохнул, поднялся и пошёл в дом.
— Не подходи, — прошептал он, сам не зная, к кому обращается — к Тоне, к себе или к той надежде, что начинала робко пробиваться сквозь многолетний холод. — Не надо. Оставь меня.
Но сердце уже не слушалось.
. Продолжение следует.
Глава 3