Меня зовут Андрей Авдеев, мне 47 лет. У меня позывной «Кедр» и шесть орденов, о которых не знает даже моя жена.
Я сидел в ресторане «Тайга» в центре Верхнеозерска и ел борщ. Напротив меня сидела Марина, моя жена, и рассказывала про то, что на кухне нужно поменять кран, потому что он капает уже третью неделю, и она устала подставлять тазик.
Обычный вечер. Пятница. Мы ходили в этот ресторан раз в месяц, потому что Марина считала, что муж и жена должны иногда выходить куда-то вдвоем, иначе брак превращается в соседство.
Она была права. Наш брак давно превратился в соседство, только она об этом не догадывалась. Три года назад меня перевели в Верхнеозерск под прикрытием. Легенда: инженер-технолог на заводе Сибмаш, который выпускает промышленные насосы. Скучная работа, скучная должность, скучный человек в очках и дешевой рубашке.
Я носил эту маску так долго, что иногда забывал, какое лицо под ней. Мою настоящую задачу знали четыре человека во всей стране, и ни один из них не жил в этом городе.
Я наблюдал за каналом контрабанды, который шел через местный речной порт, собирал данные и ждал команды. Команда не приходила месяцами. Я ходил на заводу чертил схемы насосов, обедал в столовой с коллегами, которые обсуждали рыбалку и футбол, а по вечерам сидел дома и смотрел телевизор с Мариной. Иногда мне казалось, что я действительно стал инженером, что все остальное мне приснилось, что не было ни Сирии, ни Африки, ни тех 14 стран, в которых я работал под чужими именами. Но потом я просыпался от кошмаров, выходил на кухню, наливал воду и смотрел на свои руки и вспоминал, что эти руки умеют делать вещи, о которых нормальные люди не подозревают.
В тот вечер в ресторане было человек 20. Тихая музыка, приглушенный свет, запах еды и негромкие разговоры. Официантка Лена, молодая девчонка лет 20, принесла мне борщ и салат. Марине принесла пасту с грибами. Я только взял ложку, когда входная дверь открылась, и в ресторане стало тихо. Не постепенно, не по столикам, а сразу, как будто кто-то нажал кнопку.
Я не обернулся. Я сидел спиной к двери, но мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что произошло. Я видел лица людей за соседними столиками. Женщина слева опустила глаза в тарелку, мужчина справа вжал голову в плечи. Официантка Лена замерла с подносом и побледнела. Марина тоже замолчала и посмотрела мне за спину, и на ее лице появилось выражение, которое я хорошо знал по работе. Так смотрят люди, когда в комнату входит опасность. Я знал, кто вошел.
В этом городе так реагировали только на одного человека. Руслан Ахметов по кличке Султан. Я изучил его еще в первый месяц работы в Верхнеозерске, потому что изучать территорию – это первое, чему учат в разведке. Султан держал город 10 лет. Неформально. Не как бизнесмен или политик, а как хозяин. Как феодал. Как средневековый барон, которому все платят дань и которого все боятся.
У него была бригада из четырех постоянных бойцов и еще десяток «шестерок» на подхвате. Он крышевал рынок, автосервисы, три ресторана, включая этот, строительный бизнес и речной порт. Начальник городской полиции полковник Зубарев получал от Султана ежемесячный конверт с суммой, равной его годовой зарплате. Прокурор Мельников был замешан в земельных схемах, которые проворачивал Султан. Два депутата городской думы обедали с ним каждую неделю. За 10 лет на Султана завели 12 уголовных дел, и все 12 рассыпались. Свидетели отказывались от показаний. Улики пропадали. Следователей переводили в другие города.
Три человека, которые пытались дать на него показания, погибли в течение года. Один утонул на рыбалке, второй попал в аварию, третий упал с балкона. Все три дела закрыли как несчастные случаи. Султан был неприкасаемый. Он это знал, и от этого знания он стал тем, кем стал. Человеком, который считает, что ему можно все. Он шел через зал, не торопясь. Я слышал его шаги за спиной и голоса его бригады. Костыль — здоровый мужик с перебитым носом, его правая рука. Гвоздь — худой жилистый тип, который выбивал долги для Султана и делал это с удовольствием. Рыжий, хитрый и осторожный, который вел финансовые дела. И Дэн. Молодой пацан лет 22, водитель и курьер. Я знал их всех, потому что в моей работе знать окружение — это не привычка, а условие выживания.
Они прошли мимо нашего столика, и Султан остановился. Я почувствовал его взгляд на своем затылке. Не знаю, что его привлекло. Может быть, то, что я единственный в ресторане не опустил глаза. Может быть, ему просто хотелось развлечься. Султан был из тех людей, которые самоутверждаются за счет чужого унижения. Ему мало было власти и денег. Ему нужно было видеть страх. Он питался страхом, как паразит. Он подошел к нашему столику, и я, наконец, увидел его. Крупный мужик, лет пятидесяти. Бритая голова, золотая цепь толщиной в палец, дорогой костюм, который сидел на нем, как попона на медведе. Маленькие, близко посаженные глаза, в которых не было ничего, кроме тупой, животной уверенности в своей безнаказанности. Он посмотрел на меня, потом на Марину, потом снова на меня и усмехнулся.
Он не сказал ни слова. Он просто взял мою тарелку с борщом и перевернул мне на голову. Горячий борщ потек по лицу, по шее, по рубашке. Свекла залила очки. Бульон обжег кожу за ушами. Кусок мяса упал мне на колени. Я сидел неподвижно и чувствовал, как по лицу стекает красная жижа, а в ушах звенит тишина. Потом тишину прорезал смех. Костыль заржал первым, за ним Гвоздь, потом остальные. Султан стоял надо мной и скалился, и его золотые зубы блестели в приглушенном свете ресторана. Он сказал, глянь на этого лоха*, он даже пикнуть не посмеет. Он сказал это громко, на весь зал, чтобы все слышали, чтобы все видели, чтобы все запомнили, кто здесь хозяин. И что бывает с теми, кто занимает его любимый столик? Или не так посмотрел? Или просто попался под руку в неудачный момент?
23 года я служил в местах, где одно неправильное движение означает «пулю в голову». 14 стран, в каждой из которых я был чужаком, мишенью, призраком без имени и без защиты. Я выживал в ситуациях, о которых эти люди не могут даже прочитать, потому что документы о тех операциях засекречены на 50 лет. И за все эти годы я научился одной главной вещи – никогда не реагировать в момент удара. Удар – это не момент для ответа. Удар – это момент для наблюдения. Ты запоминаешь, ты считаешь. Ты планируешь. А потом, когда противник расслабился и забыл о тебе, ты наносишь свой удар. И твой удар будет последним.
Я медленно снял очки и вытер их салфеткой. Борщ стекал с подбородка на рубашку. Я не дрожал. Я не сжимал кулаки. Я дышал ровно, как меня учили. Четыре секунды вдох, четыре секунды выдох. Я посмотрел на Султана спокойными глазами и запомнил каждую деталь. Как он стоит, как дышит, как выставляет правое плечо вперед, как его правая рука чуть согнута, значит, у него что-то за поясом, вероятно, пистолет. Я запомнил его людей, кто стоит где, кто напряжен, кто расслаблен, кто опасен, кто нет. Три секунды наблюдения, и я знал о них больше, чем они знали друг о друге за годы совместной работы. Потом я повернулся к Марине. Я искал поддержки. Ни помощи, ни защиты, просто взгляда, который бы сказал «я с тобой». Просто слова, любого слова, которое бы напомнило мне, что я не один.
Но Марина отвернулась. Она не посмотрела мне в глаза. Она уставилась в стену и прошептала:
— Ты меня позоришь. Сиди тихо и не вздумай связываться.
Это было больнее борща. Горячий бульон обжег кожу, но слова жены обожгли что-то внутри, что-то глубокое и старое, что я берег все эти годы под прикрытием. Я берег веру в то, что хотя бы один человек в моей жизни знает мне настоящую цену. Пусть не знает правду о моей службе, пусть думает, что я инженер, но видит во мне человека, за которого не стыдно. В ту секунду я понял, что для Марины я и есть тот лох*, которого описал Султан. Мужчина, который не способен за себя постоять. Мебель в дешевой рубашке.
Я встал, положил на стол деньги за ужин, снял борщ с плеча пиджака и пошел к выходу. Султан крикнул мне вслед:
— Вали отсюда и жену свою забери, пока я не передумал.
Его бригада снова заржала. Кто-то из них свистнул. Я не обернулся. Я вышел на улицу, сел в свою старую «Тойоту» и закрыл дверь. Минуту я сидел неподвижно. Борщ засыхал на лице. В машине пахло свеклой и говядиной. Я смотрел на ресторан через лобовое стекло и видел через окно, как Султан садится за столик с бригадой, как официантка Лена несется к ним с меню, как весь ресторан делает вид, что ничего не произошло. Мир продолжал крутиться. Человека унизили публично, и мир даже не моргнул.
Я открыл бардачок. За инструкцией к машине и пачкой салфеток лежала вещь, о которой не знал никто в этом городе. Старый кнопочный телефон. Nokia. Без сим-карты. Я вставил сим-карту, которую хранил в потайном кармане бумажника. Включил. Подождал, пока телефон найдет сеть. Набрал номер, который помнил наизусть. Этот номер не существовал ни в одной базе данных мира. Два гудка, три, щелчок. Голос на том конце был сухой и бесцветный. Голос человека, привыкшего общаться шифрами. Я сказал:
— Мне нужен полный пакет на Руслана Ахметова. Город Верхнеозерск. Позывной «Кедр». Срок сутки.
На том конце повисла пауза. Потом голос произнес:
— Кедр? Ты же на консервации. Что произошло?
Я ответил одним словом:
— Личное.
Снова пауза. Длиннее первой. Потом:
— Ты понимаешь, что контора не будет это покрывать? Это не санкция.
Я сказал:
— Мне не нужна санкция. Мне нужна информация. Последний раз прошу.
Тишина. Потом:
— 24 часа. Обычный канал.
Отбой. Я вынул сим-карту, сломал ее пополам и выбросил в урну рядом с парковкой. Завтра будет новая сим-карта, новый сеанс связи, новые данные. 23 года в разведке научили меня многому, но главное, чему они меня научили, это терпению.
Султан еще веселился в ресторане. Он пил коньяк и рассказывал бригаде, как тот лох в очках сидел с борщом на голове и даже не пикнул. Он смеялся. Ему было хорошо. Он не знал, что через неделю его мир рухнет. Он не знал, что тот тихий человек в дешевой рубашке был последним человеком на земле, которого стоило трогать. Он не знал. Но он узнает.
Я вытер борщ с лица, завел машину и поехал домой. Марина доберется сама. Ей будет полезно постоять на улице и подумать о том, что она сказала мужу в самый тяжелый момент. А мне нужно было думать о другом. Мне нужно было планировать. Потому что то, что я собирался сделать с Султаном и его бригадой, требовало точности, холодного расчета и абсолютного спокойствия. У меня было все это. И у меня была неделя.
На следующее утро я проснулся в 5.30, как просыпался каждый день последние 23 года. Тело не забывает армейский режим, даже если ты три года притворяешься гражданским человеком. Марина спала на своей половине кровати, отвернувшись к стене. Она вернулась вчера на такси, молча прошла в спальню и легла, не сказав ни слова. Ни извинений, ни вопросов, ни даже взгляда. Для нее вчерашний вечер был моим позором, а не ее предательством. Я не стал ее переубеждать. Мне было не до этого.
Я принял холодный душ, оделся в свою обычную одежду инженера, клетчатую рубашку и серые брюки, заварил чай и сел на кухне. За окном светало. Верхнеозерск просыпался медленно, как просыпаются все маленькие сибирские города. Сначала загорались окна в пятиэтажках, потом выходили первые пешеходы, потом начинали ездить машины. Город жил своей жизнью. И никто в этом городе не знал, что за кухонным столом в доме на улице Лесной, 14, сидит человек, который через несколько дней изменит здесь все.
Марина проснулась в семь и вышла на кухню в халате. Включила чайник, достала масло из холодильника, начала намазывать хлеб и все это молча, не поднимая на меня глаз. Потом заговорила, но не о вчерашнем, а о кране на кухне, который все еще капает. Потом о том, что Алиса звонила, наша дочь, ей 20 лет, она учится в Новосибирске на юридическом, и что Алиса хочет приехать на каникулы. Обычное утро обычной семьи. Я кивал, пил чай, отвечал короткими фразами. Инженер Авдеев завтракает с женой перед работой. Ничего необычного. Ничего подозрительного.
В восемь я поехал на завод. Сибмаш находился на окраине города, большой, еще советский завод с проходной, КПП и длинными цехами, в которых пахло машинным маслом и металлической стружкой. Я прошел через проходную, кивнул охраннику, поднялся в конструкторское бюро и сел за свой стол. Рядом сидел Петрович, мой сосед по кабинету, мужик лет шестидесяти, который каждое утро рассказывал про свою дачу и про то, как огурцы в этом году не уродились. Я слушал про огурцы, чертил схему циркуляционного насоса и ждал. Ждать я умел лучше, чем кто-либо в этом здании. Я однажды ждал цель 46 часов в укрытии, не двигаясь, не вставая, без еды и почти без воды, в стране, где дневная температура достигала 50 градусов. По сравнению с этим, подождать до вечера в теплом кабинете было как отпуск на курорте.
Рабочий день закончился в пять. Я поехал домой, поужинал с Мариной, посмотрел новости, в девять сказал, что устал и иду спать. Марина кивнула, не отрываясь от сериала. Я вошел в спальню, закрыл дверь, подождал полчаса, пока не услышал, что телевизор выключился, и Марина пошла в ванную. Потом еще двадцать минут, пока ее дыхание не стало ровным. Она заснула. Я встал, бесшумно оделся в темную одежду и спустился в гараж.
Гараж был моей настоящей жизнью. Сверху, для любого, кто мог бы заглянуть, это был обычный гараж. Верстак, инструменты, банки с краской, старые покрышки. Но за верстаком, в стене, за листом фанеры, который крепился на магнитных защелках, находился тайник. Я оборудовал его в первый месяц после переезда в Верхнеозерск. Сейф, вмонтированный в бетон с кодовым замком. Внутри ноутбук с шифрованным жестким диском. Три комплекта документов на разные имена. Спутниковый телефон, набор для наблюдения. Камеры, жучки, направленный микрофон. GPS-трекеры размером с таблетку. Аптечка спецназначения. 20 тысяч долларов наличными. И оружие. Армейский нож, который прошел со мной все 14 стран.
Я открыл ноутбук и вошел в зашифрованную почту. Файл уже ждал меня. Мой контакт сдержал слово. 24 часа, полный пакет. Я открыл досье и начал читать. Руслан Маратович Ахметов, 1974 года рождения. Родился в Казани. В 90-х переехал в Сибирь. Начинал с рэкета на рынках. Постепенно поднялся. К 2000-м стал основной криминальной фигурой Верхнеозерска. Женат, двое детей. Жена и дети живут в Краснодаре. Он их навещает раз в два месяца. Недвижимость: дом на окраине Верхнеозерска, квартира в Краснодаре, участок земли на Байкале. Активы. Доли в 12 предприятиях города. Все оформлены на подставных лиц. Связи в правоохранительных органах. Начальник полиции Зубарев, прокурор Мельников, два депутата городской думы Карпов и Сытин. На содержании. Трое следователей, один судья, начальник местного СИЗО.
Я пролистал дальше. Бригада. Четыре ближайших бойца. Костяк. Первый. Игорь Кравцов, кличка Костыль. 43 года, судим трижды. Разбой, вымогательство, нанесение тяжких телесных повреждений. Правая рука Султана. Каждый вечер, кроме воскресения, ходит в сауну при гостинице «Сибирь», которую крышует Султан. Ходит один, без охраны. Живет в однокомнатной квартире на улице Гагарина, 3 этаж. Не женат, детей нет. Слабости, алкоголь и чувство собственной неуязвимости. Второй. Вадим Колосов, кличка Гвоздь. 38 лет, судим дважды. Выбивает долги, метод, бытовые приборы и инструменты. Садист, получает удовольствие от чужой боли. Каждый четверг ночует у любовницы на улице Мира, дом 26. Приезжает к ней в 10 вечера, уезжает в 6 утра. Этот маршрут не менялся полтора года. Слабости, самоуверенность и предсказуемость.
Третий. Олег Дятлов, кличка Рыжий. 41 год. Не судим ни разу. Самый умный в группе ведет финансы, отмывает деньги через сеть автомоек и строительные фирмы. Осторожный, подозрительный, не употребляет алкоголь. Ездит на Ауди серого цвета, номера в досье. Живет в коттеджном поселке на выезде из города. Маршрут. Дом. Офис. Встречи с Султаном в ресторане «Тайга» или в гостинице «Сибирь». Слабости. Осторожность, которая создает иллюзию контроля. И жадность. Четвертый. Денис Малахов. Кличка Дэн. 22 года. Не судим. Водитель и курьер. Самый молодой, самый безобидный. Мать живет в Верхнеозерске, он единственный сын. В банду попал по глупости, хотел быстрых денег. Слабости, молодость и страх.
Я закрыл досье и откинулся на стуле. Пять человек. Пять целей. И каждая цель требовала своего подхода. Я не собирался действовать одинаково. Каждый из них заслуживал персонального визита. Костыль, который ржал громче всех в ресторане, получит то, что понимают такие, как он. Грубую физическую, животную силу. Гвоздь, который калечил людей утюгом, получит публичное унижение, потому что для садиста нет ничего страшнее, чем стать жертвой. Рыжий, самый умный, получит выбор, потому что умные люди ломаются, когда понимают, что их ум их не спасет. Дэн, молодой и глупый, получит шанс, потому что я не воюю с детьми. А Султан получит то, что он заслужил за 10 лет. За всех людей, которых он покалечил, ограбил и убил. Султан получит тайгу.
Я распечатал пять фотографий с досье и разложил их на верстаке. Пять лиц, пять судеб. Я смотрел на них и чувствовал то спокойствие, которое приходило ко мне перед каждой операцией. Ни злость, ни азарт, ни жажду мести. Спокойствие хирурга, который стоит над пациентом и точно знает, где резать. Я составил в голове план. Порядок, сроки, методы. Начинать нужно с периферии, с самых дальних от Султана. Каждое следующее исчезновение будет давить на Султана сильнее. Каждый день он будет понимать все яснее, что кто-то охотится на него и не сможет ничего сделать. Страх разъест его изнутри, как кислота. К тому моменту, когда я доберусь до него самого, он будет готов.
На следующий день я начал разведку. Днем я был инженером, чертил насосы, слушал Петровича про огурцы, обедал в столовой. Вечером я становился тем, кем был на самом деле. Я наблюдал. Я изучал маршруты каждого из пятерых. Я засекал время, когда они выходили из дома, куда ехали, где останавливались, с кем встречались. Я ставил GPS-трекеры на их машины, незаметно, ночью, за 30 секунд, как нас учили. Я фотографировал, делал пометки, строил схему их жизни по часам.
За два дня наблюдения я знал о них все. Я знал, что Костыль каждый вечер в девять входит в сауну и выходит в одиннадцать. Я знал, что Гвоздь по четвергам паркуется у подъезда своей любовницы и оставляет машину открытой, потому что считает, что в этом городе никто не посмеет тронуть машину человека Султана. Я знал, что Рыжий каждое утро едет на работу одной и той же дорогой через промзону, где в семь утра нет ни людей, ни камер. Я знал, что Дэн по ночам тусуется у клуба «Вавилон» на Советской улице.
23 года в разведке учат видеть закономерности. Люди предсказуемы. Даже преступники. Даже те, кто живет по понятиям и считает себя хитрым. Они ходят по одним маршрутам, встречаются с одними людьми, повторяют одни привычки. Для профессионала наблюдения это как открытая книга. Я читал их жизни, как инженер читает чертеж, и находил в каждом чертеже слабое место, точку, в которой конструкция ломается.
На третий вечер наблюдения мне позвонила Алиса. Я сидел в машине на темной улице напротив дома Костыля и следил за его окнами. Телефон зазвонил, и на экране высветилась «Дочка» с маленьким сердечком, которое Алиса сама поставила, когда приезжала в прошлый раз. Я поднял трубку.
— Пап, привет! Как дела? Мама говорила, вы в ресторане были. Как вам?
Я улыбнулся. Алиса всегда звонила в самые неожиданные моменты. Когда-то, много лет назад, она позвонила мне, когда я сидел в аэропорту чужой страны с чужим паспортом, ожидая рейса, который был частью эвакуации после провалившейся операции. Она сказала тогда:
— Пап, я получила пятерку по математике.
И я сидел в зале вылета с автоматом в сумке и улыбался, как дурак. Сейчас я ответил:
— Привет, солнышко! Да, нормально поужинали. Борщ был хороший.
Она рассмеялась и начала рассказывать про универ, про подругу, которая бросила парня, про преподавателя по гражданскому праву, который задает слишком много. Я слушал ее голос и сжимал телефон. Этот голос был единственной настоящей вещью в моей жизни. Ни звания, ни ордена, ни операции.
Дочь. Двадцатилетняя девочка, которая не знала, что ее отец не инженер, которая не знала, что прямо сейчас ее отец сидит в темноте и готовит операцию по уничтожению преступной группировки, которая звонила просто сказать «Привет, пап!» и даже не подозревала, как сильно эти два слова помогали мне оставаться человеком. Я сказал ей:
— Алис, ты в ближайшие дни никуда не выходи по вечерам, просто побудь дома.
Она удивилась:
— Пап, почему? Что случилось?
Я сказал:
— Ничего не случилось. Просто послушай папу. Посиди дома пару дней, хорошо?
Она помолчала, потом сказала:
— Ладно, пап, ты какой-то странный сегодня.
Я ответил:
— Я всегда странный, ты же знаешь.
Она засмеялась и положила трубку. Я сидел в темноте и смотрел на экран телефона, на ее имя. С маленьким сердечком. Потом убрал телефон и посмотрел на окна дома Костыля. В квартире на третьем этаже горел свет. Костыль был дома. Завтра он пойдет в сауну. И завтра все начнется. Я повернул ключ зажигания и поехал домой.
Марина уже спала. Я лег рядом с ней, закрыв глаза и пролежал без сна до 5.30 утра, прокручивая в голове каждый шаг завтрашнего дня. Каждое движение. Каждую секунду. В моей работе не бывает случайностей. Случайности бывают у тех, кто плохо подготовился. Я готовился хорошо. Я готовился 23 года.
Утром я встал, принял душ, надел клетчатую рубашку и серые брюки, выпил чай и поехал на завод. Петрович рассказал, что ночью были заморозки, и он переживает за помидоры в теплице. Я сказал, что помидоры, скорее всего, переживут. Потом открыл чертеж насоса и начал работать. В обед съел суп в столовой. После обеда дочертил схему и сдал ее начальнику отдела. В пять вышел с завода и сел в машину. Инженер Авдеев закончил рабочий день и поехал домой.
Но домой я не поехал. Я поехал в хозяйственный магазин на другом конце города, где меня никто не знал. Купил моток веревки, рулон скотча, хлороформ я достал из тайника еще утром, пока Марина была в ванной. Потом заехал на промзону и проверил ангар, который присмотрел еще два дня назад. Заброшенный цех бывшего кирпичного завода, закрытого в 2000-х. Без камер, без охраны, без людей. Ворота на ржавом замке, который я вскрыл за 20 секунд. Внутри пусто, темно и холодно. Идеально.
Я вернулся к машине и посмотрел на часы. Семь вечера. Костыль пойдет в сауну в девять. У меня два часа. Я сел в машину, закрыл глаза и стал ждать. Через два часа начнется первый акт, и Султан почувствует первый укол страха, хотя еще не будет знать, откуда он пришел.
Без 15.09 я припарковался в переулке за гостиницей «Сибирь» в слепой зоне камер наблюдения. Я изучил расположение каждой камеры еще два дня назад. Их было четыре. Две на фасаде, одна на парковке, одна у черного входа. Между парковкой и забором соседнего двора был угол, который не попадал ни в одну из них. Там я и встал. Машину я взял не свою, а арендовал через подставное лицо еще утром, серый неприметный Рено, каких в городе сотни. На мне были темная куртка, перчатки и кепка с низким козырьком. Лицо закрывал медицинский респиратор. В нашем городе люди до сих пор носили их после ковида, и никто не обращал внимания.
Ровно в девять я увидел, как на парковку заехал черный крузер Костыля. Он всегда приезжал на одной и той же машине и всегда парковался на одном и том же месте, ближайшем к входу. Он вышел из машины, хлопнул дверью, закурил и пошел в сауну. Широкий, тяжелый, уверенный в себе мужик с перебитым носом и татуировками на пальцах. Он шел так, как ходят люди, которые привыкли, что им все уступают дорогу. Он даже не запер машину. Зачем запирать машину человеку Султана в городе Султана? Никто не посмеет. Я подождал. Терпение — это не добродетель, это инструмент. Костыль пробудет в сауне два часа. Я знал это точно, потому что наблюдал за ним четыре вечера подряд. Он заходил в девять, выходил в одиннадцать. Каждый раз, без исключений. Привычки делают людей уязвимыми, а привычки самоуверенных людей делают их беззащитными.
В 10.45 я подошел к его машине. 30 секунд и я был внутри. Сел на заднее сиденье за водительским креслом. Достал тряпку, смоченную хлороформом, и стал ждать. В 11.02 дверь сауны открылась, и Костыль вышел распаренный, красный, в расстегнутой куртке. От него пахло березовым веником и пивом.
Он сел в машину, повернул ключ, мотор завелся. Он потянулся к магнитоле. В этот момент я накинул тряпку ему на лицо и прижал. Он дернулся, попытался схватить меня руками, но хлороформ работает быстро, особенно на человека, который только что два часа парился при высокой температуре и выпил пиво. Через 20 секунд он обмяк. Я перетащил его на пассажирское сидение, сел за руль и выехал с парковки. Камеры зафиксировали, как черный крузер Костыля выехал с парковки в обычное время. Ничего подозрительного. Через 20 минут мы были в ангаре на промзоне.
Я затащил Костыля внутрь, привязал его руки к железной балке под потолком так, чтобы он стоял, но не мог двигаться. Потом облил его лицо водой и стал ждать. Он пришел в себя через несколько минут. Сначала замычал, потом открыл глаза, потом увидел меня и попытался рвануться. Балка даже не дрогнула. Я стоял перед ним без маски. Мне не нужна была маска. Костыль видел мое лицо в ресторане, но он не узнал меня. Для него я был никем, серым пятном, над которым он ржал всю свою жизнь. Они все были для него одинаковые. Он даже не помнил мой борщ.
Я сказал:
— Ты знаешь, за что?
Он не знал. Он выпучил глаза и начал орать, что он человек Султана, что меня найдут, что меня закопают, что я покойник. Обычный набор угроз от человека, который привык, что одно имя его хозяина заставляет людей отступать. Я ждал, пока он выкричится. Потом начал работать. Я бил его профессионально. Не как уличный боец, а как человек, который точно знает, куда нужно попасть, чтобы было больно, но чтобы объект оставался в сознании.
Потом я достал телефон и сфотографировал его. Избитого, подвешенного, с опухшим лицом и сломанными пальцами. После этого я отвязал его, погрузил в машину и повез за город. Сто километров по трассе, потом двадцать по грунтовке, до заброшенного лесоповала, где не было ни людей, ни связи, ни дорог. Привязал его к столбу, снял с него куртку и ботинки. На улице был октябрь, по ночам температура падала до минус пяти. Он мог выжить, если бы сумел развязаться и дойти до трассы. Или мог не выжить. Это был его шанс, и мне было все равно, воспользуется он им или нет. Перед тем, как уехать, я наклонился к его уху и сказал:
— Если расскажешь кому-нибудь, что видел мое лицо, я вернусь. Второй раз разговаривать не буду.
Он смотрел на меня и впервые за всю свою жизнь молчал. Я уехал. Костыля нашли через двое суток. Грибники наткнулись на него полуживого, обмороженного, с переломами. Его отвезли в больницу. Полиция приехала, задала вопросы. Костыль сказал, что ничего не помнит. Его избили неизвестные. Он не видел лиц. Больше ничего не знает. Он не соврал из благородства. Он соврал, потому что поверил мне.
На следующее утро, это был третий день после ресторана, я встал в 5.30, принял душ, выпил чай и поехал на завод. Петрович рассказал, что заморозки продолжаются, и он накрыл помидоры пленкой. Я сказал, что это правильное решение. В обед я съел котлету с гречкой в столовой и дочертил вторую страницу схемы насоса. В пять часов вышел с завода. Инженер Авдеев прожил еще один обычный день. Но мой вечер был занят. Я поехал к дому Султана и оставил на капоте его Лексуса фотографию. Ту самую, из ангара. Избитый Костыль, подвешенный к балке.
На обороте фотографии не было ничего. Ни слова, ни требования, ни угрозы. Пустота. Потому что пустота пугает сильнее любых слов. Когда ты получаешь записку с угрозой, ты хотя бы знаешь, чего от тебя хотят. Когда ты получаешь фотографию своего избитого бойца без единого слова, ты не знаешь ничего. Ты не знаешь, кто это сделал, зачем и что будет дальше. Твое воображение начинает работать против тебя, и воображение всегда страшнее реальности.
Четвертый день я посвятил Гвоздю. Вадим Колосов, садист с улыбкой, человек, который калечил людей за долги и улыбался, когда они кричали. Я знал про него одну историю, которая была в досье. Год назад к Султану пришел мужик, владелец маленькой автомастерской, который задолжал крышевые 70 тысяч рублей. Султан отправил Гвоздя выбить долг. Гвоздь приехал в мастерскую с утюгом. Он прижал утюг к руке мужика и держал, пока тот не потерял сознание. Мужик заплатил. На следующий день он закрыл мастерскую и уехал из города. У него было двое детей. Утюг. 70 тысяч рублей. И человеческая рука.
Гвоздь каждый четверг ночевал у любовницы. Это был четверг. Я ждал его у подъезда с десяти вечера. Он приехал в десять-двадцать, как всегда. Вышел из машины, закурил, набрал код домофона. Дверь подъезда открылась. Он вошел. Я вошел следом, в трех метрах за ним, бесшумно, как тень. Он поднимался по лестнице и не слышал меня. На втором этаже, между вторым и третьим, я достал шприц. Кетамин в правильной дозировке отключает человека за 4 секунды. Гвоздь упал на ступеньки, даже не успев повернуться. Я подхватил его, чтобы он не ударился головой. Мне нужно было, чтобы он пришел в себя без повреждений. С Гвоздем я поступил иначе, чем с Костылем. Костыль получил то, что понимал, грубую силу. Гвоздь получил то, чего боялся больше всего — унижение.
Я привез его в городской парк в центре Верхнеозерска. Четыре часа ночи — никого. Раздел его до трусов, привязал к скамейке. На лбу написал маркером два слова «Я трус». Потом сломал ему обе руки так, чтобы он больше никогда не смог держать утюг. Его нашли утром бегуны, которые выходили на пробежку. Полиция приехала, журналисты приехали, половина города видела фотографии в местных чатах. Человек Султана, привязанный к скамейке в трусах, с надписью на лбу и сломанными руками. Для Султана это был удар не по телу, а по репутации. Его люди считались неприкосновенными. Их нельзя было трогать. И вот один подвешен к балке за городом, второй привязан к скамейке в центре города. Кто-то объявил Султану войну, и этот кто-то не боялся.
Начальник полиции Зубарев лично приехал на место. Допросил Гвоздя в больнице. Гвоздь лежал на койке и смотрел в потолок пустыми глазами. Он отказался отвечать на вопросы. Он вообще перестал разговаривать. Садисты, когда оказываются на месте своих жертв, ломаются быстрее всех, потому что они лучше всех знают, что можно сделать с беспомощным человеком, и их воображение работает сильнее, чем у обычных людей.
Гвоздь понял, что тот, кто это сделал, мог убить его, но не убил. Мог покалечить сильнее, но остановился. Это значило, что незнакомец контролировал ситуацию полностью, и это было страшнее боли. Зубарев позвонил Султану. Я слышал этот разговор, потому что на третий день поставил прослушку на телефон Султана через уязвимость в его сети. Зубарев говорил нервно. Голос дрожал:
— Руслан Маратович, я не понимаю, что происходит. Камеры ничего не дают. Отпечатков — ноль. Свидетелей — ноль. Кто бы это ни был, он профессионал. Это не местные. Это не конкуренты. Я таких методов не видел.
Султан молчал долго, потом сказал:
— Найди мне его! Мне плевать как. Найди.
Зубарев бросил все силы. Патрули, проверки, опросы. Он поставил людей следить за оставшимися членами бригады. Он проверял камеры по всему городу. Ничего. Я не оставлял следов, потому что не оставлять следов — это не навык, это образ жизни.