Пятый день. Рыжий. Олег Дятлов. Самый осторожный. Самый умный. Я слышал через прослушку, как он звонил Султану утром:
— Руслан, это не конкуренты. Конкуренты так не работают. Это кто-то другой. Это другой уровень. Я уезжаю.
Султан заорал на него:
— Никто никуда не уезжает! Сядь и не дергайся. Мы найдем его.
Рыжий послушался. Он боялся Султана больше, чем неизвестного врага. Это была его ошибка, потому что Султан не мог его защитить, а неизвестный враг уже знал каждый его шаг. С Рыжим я сработал на дороге. Он каждое утро ехал через промзону, пустой участок между складами и заброшенным заводом. Я подготовил точку накануне вечером. Утром, когда его серая Ауди свернула на промзону, я активировал устройство, которое заглушило двигатель. Электромагнитный импульс. Простое устройство, которое можно собрать из деталей, купленных в любом магазине электроники. Машина заглохла. Рыжий выругался, вышел, открыл капот. Я стоял в пяти метрах от него, за углом склада. Когда он наклонился над двигателем, я подошел и сказал:
— Помощь нужна?
Он повернулся и увидел меня. Обычного мужика в куртке и кепке. Он не узнал меня, как и Костыль. Но в отличие от Костыля, Рыжий был умный. Он посмотрел на пустую промзону, на заглохшую машину, на мои спокойные глаза и все понял. Он потянулся к карману, где у него лежал телефон. Я покачал головой. Он опустил руку.
Я отвез его в ангар. Не бил. Не привязывал. Посадил на стул и поставил перед ним еще один стул. Сел напротив. Мы разговаривали сорок минут. Я говорил спокойно, без угроз, без повышения голоса. Как инженер объясняет коллеге техническую задачу, я сказал:
— У тебя есть выбор. Первый вариант. Ты рассказываешь мне все о Султане. Счета, схемы, точки, имена оборотней-полицейских, суммы откатов. Потом ты садишься в машину и уезжаешь из этого города навсегда. Второй вариант. Я поступаю с тобой так же, как ты и твои друзья поступали с людьми, которых вы грабили и калечили последние десять лет.
Рыжий молчал минуту. Он думал. Я видел, как работает его голова, как он просчитывает варианты. Потом он сказал:
— А если я расскажу Султану?
Я ответил:
— Ты видел, что стало с Костылем и Гвоздем? Они не рассказали. Ты умнее их. Ты тоже не расскажешь.
Рыжий рассказал все. Два часа я записывал на диктофон. Номера счетов, имена подставных лиц, схемы отмывания денег через автомойки, суммы, которые Султан платил Зубареву и Мельникову, даты встреч, места передачи денег. Рыжий выложил все, что знал за 10 лет. Потом я отдал ему ключи от его Ауди и сказал:
— Красноярск, Новосибирск. Мне все равно. Не возвращайся. Никогда.
Через час Рыжий ехал по трассе на восток. Без телефона, без денег, с одной сумкой. Из Верхнеозерска он исчез как призрак.
Шестой день. Султан проснулся и обнаружил, что из четырех его ближайших людей остался один. Костыль в больнице и молчит. Гвоздь в больнице и не разговаривает вообще. Рыжий исчез бесследно. Остался только Дэн, 22-летний пацан, который трясся от страха и не выходил из дома. Султан созвал совещание в своем доме. Приехал Зубарев, бледный и потный. Приехали двое шестерок* из мелких. Приехал Дэн, который сидел в углу и кусал ногти. Султан орал. Я слышал это через прослушку. Он орал на Зубарева:
— Ты полковник полиции или кто? У тебя целое управление. Найди мне этого человека!
Зубарев отвечал дрожащим голосом:
— Руслан Маратович, мы проверили все. Камеры, базы данных, информаторов. Этот человек как призрак. Ни следов, ни отпечатков, ни свидетелей. Мои ребята говорят, что так работают спецслужбы.
При слове «спецслужбы» в комнате стало тихо. Я слышал через прослушку, как Султан задышал тяжелее. Он впервые допустил мысль, что его противник — это не уличная шпана и не конкурент из соседнего города. Это было что-то, с чем он никогда не сталкивался, что-то, чего нельзя было купить, запугать или убить. Но Султан не был бы Султаном, если бы сдался. Он принял решение, которое стало его последней ошибкой. Он решил найти меня. Он вспомнил ресторан. Борщ. Мужик в очках, который вытер лицо и ушел. Единственный человек, который в последнее время мог затаить обиду. Султан поднял записи с камер ресторана и увидел мое лицо. Он отправил фотографию Зубареву. Через час Зубарев перезвонил:
— Авдеев Андрей Сергеевич, 47 лет, инженер на заводе Сибмаш, живет на улице Лесной, дом 14. Женат. Дочь 20 лет. Учится в Новосибирске.
Дочь. 20 лет. Новосибирск. Когда я услышал эти слова через прослушку, внутри меня что-то сдвинулось. Тихо, без звука, как предохранитель на оружии. До этого момента я вел операцию по правилам. С этого момента правила закончились.
Вечером шестого дня Султан отправил двоих к моему дому. Я знал об этом до того, как они выехали, потому что слышал каждое слово через прослушку. Султан сказал Зубареву:
— Пошли к нему людей. Пусть посмотрят, кто он такой. Пусть поговорят с женой. Если это он, я сам с ним разберусь.
Зубарев спросил:
— А если это не он?
Султан ответил:
— Тогда попугайте. Хуже не будет.
Я не стал ждать их дома. Мне нужно было, чтобы они пришли, поговорили с Мариной и ушли. Мне нужно было, чтобы Султан убедился. Авдеев — это обычный инженер. Тихий, безобидный, которого нет дома, потому что он задержался на работе. Пусть ищет дальше, пусть тратит время, пусть нервничает. Каждый час неизвестности работал на меня, потому что страх — это инфекция. И чем дольше человек живет со страхом, тем глубже страх проникает внутрь. Я сидел в машине на соседней улице и наблюдал через камеру, которую установил над входной дверью еще в первый день после переезда.
Два человека подошли к дому в семь вечера. Один крупный, в кожаной куртке, с золотой цепью на шее. Второй поменьше, в спортивном костюме. Мелкие «шестерки» Султана, не из основной бригады. Они позвонили в дверь. Марина открыла. Я видел ее лицо на экране телефона, настороженное, испуганное. Они спросили, где муж. Она сказала, что на работе. Они спросили, чем он занимается. Она сказала, что инженер на заводе. Они постояли, посмотрели на нее, на дом, развернулись и ушли. Марина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Я видел, как она дрожит. Через полчаса я вошел в дом. Марина сидела на кухне с чашкой чая, которую не пила. Руки тряслись. Она посмотрела на меня и сказала:
— Андрей, к нам приходили. Двое. Спрашивали про тебя. Страшные. Один с цепью. Что происходит?
Я сел напротив, посмотрел на нее и ответил:
— Наверное, с завода кто-то. Может, проверка какая-нибудь.
Она не поверила. Я видел это по ее глазам. Но она не стала спорить, потому что Марина никогда не спорила. Она предпочитала не знать. Так было проще. Я сказал:
— Марина, поезжай к Лене в Томск. На пару дней. Я на работе буду задерживаться. Командировка намечается. Дома все равно один буду сидеть. Съезди. Отдохни.
Она посмотрела на меня долго. Потом спросила тихо:
— Это связано с тем вечером? С рестораном?
Я ответил:
— Нет. С чего бы?
Она встала, подошла к раковине, поставила чашку и сказала, не оборачиваясь:
— Я позвоню Лене. Завтра утром уеду.
Потом добавила еще тише:
— Андрей, мне страшно.
Это были первые честные слова, которые она сказала мне за последние три года. Я подошел к ней сзади, положил руку на плечо и сказал:
— Все будет хорошо. Езжай к Лене. Через три дня все закончится.
Она кивнула, не оборачиваясь. Она не спросила, что именно закончится. Она не хотела знать.
Марина легла спать рано. Я спустился в гараж и включил ноутбук. Открыл прослушку. И услышал разговор, который изменил все. Султан говорил по телефону с кем-то из Новосибирска. Голос на том конце был хриплый, наглый. Султан сказал:
— У этого инженера дочь в Новосибирске. Студентка. Найди ее. Не трогай, просто сфоткай. Где живет, куда ходит. Скинь мне фотки. Если этот инженер окажется тем, кто мне нужен, я хочу иметь рычаг.
Рычаг. Он сказал рычаг. Он говорил о моей дочери, как о рычаге. Я сидел в гараже и слушал, как Султан обсуждает мою Алису. 20-летнюю девочку, которая учится на юридическом, которая звонит мне и говорит «Привет, пап», которая ставит сердечки в телефонной книге. Он хотел использовать ее как инструмент давления. Он даже не знал наверняка, что я его враг. Он просто на всякий случай хотел взять мою дочь на прицел. Потому что для таких людей чужие дети — это расходный материал. 23 года я работал в разведке. Я выполнял приказы. Я действовал по протоколу. Я никогда не переходил черту, которую сам себе установил. Я не убивал без необходимости. Я не причинял вреда тем, кто не был целью. Я был профессионалом. А профессионал – это не машина для уничтожения. Это человек, который умеет контролировать себя.
Но в ту секунду, когда я услышал имя своей дочери из уст человека, который вылил мне борщ на голову и считал, что ему за это ничего не будет, контроль закончился. Не потому, что я потерял голову. Нет. Я стал спокойнее, чем когда-либо. Холоднее. Точнее. Как будто внутри меня выключили все лишнее и осталась только одна функция: защитить то, что мне дорого, любой ценой. Я набрал Алису. Она ответила сонным голосом, было уже поздно:
— Пап, что-то случилось?
Я сказал:
— Алис, послушай меня внимательно. Завтра утром ты соберешь вещи и поедешь к тете Наде в Барнаул. Не в универ, не к подружкам, к тете Наде. Прямо с утра. Я уже ей позвоню.
Она молчала секунду, потом сказала:
— Пап, ты меня пугаешь. Что происходит?
Я закрыл глаза и ответил:
— Ничего страшного. Просто мне так будет спокойнее. Пожалуйста, доченька, сделай это для меня.
Она сказала:
— Ладно, пап, я поеду. Но ты мне все расскажешь потом, договорились?
Я сказал:
— Договорились. Я тебя люблю, солнышко.
Она сказала:
— И я тебя, пап. Ты какой-то другой в последние дни. Как будто не ты.
Я ответил:
— Это я. Просто ты меня не всего знаешь.
Она засмеялась и сказала:
— Ну ты загадочный.
Потом мы попрощались. Я положил телефон на верстак и сидел в тишине пять минут. Потом встал, открыл тайник и достал из него вещи, которые не доставал три года. Полный комплект, средства связи, оборудование, все, что может понадобиться для финальной фазы операции.
До этого момента я работал точечно, аккуратно, с хирургической точностью. С этого момента я перестал быть хирургом. Я стал тем, кем был в тех 14 странах, о которых нельзя рассказывать. Человеком, который решает проблемы окончательно. Первым делом я позвонил по зашифрованному каналу своему контакту. Тому самому, который прислал мне досье на Султана. Я сказал:
— Мне нужна одна услуга. Позвоните в управление МВД Верхнеозерска от имени Федерального центра. Скажите Зубареву, что Ахметовым занимаются федералы, и чтобы он не вмешивался. Ничего больше. Просто один звонок.
На том конце помолчали, потом спросили:
— Кедр, ты уверен? Это выходит за рамки.
Я ответил:
— Он вышел на мою дочь.
Тишина. Потом:
— Сделаем, но после этого мы в расчете, и контора тебя не знает.
Я сказал:
— Принято. Отбой.
Утром седьмого дня Марина уехала к сестре в Томск. Я стоял у окна и смотрел, как она садится в такси. Она обернулась и посмотрела на дом. На меня. Мне показалось, что в ее взгляде было что-то новое. Не страх, не упрек. Что-то похожее на вопрос, который она не решалась задать. Потом такси уехало, и я остался один. Дом опустел. Я прошел по комнатам и почувствовал тишину, которая бывает только в пустом жилище. На холодильнике висела фотография, мы втроем, я, Марина и Алиса, три года назад, перед переездом в Верхнеозерск. Алиса обнимает меня за шею и смеется. Марина улыбается. Я стою посередине и выгляжу, как обычный счастливый мужчина. Инженер, муж, отец. Я снял фотографию с холодильника, посмотрел на нее и положил в карман. Потом пошел в гараж и начал готовиться.
Весь день я работал. Загрузил в УАЗ, который держал в арендованном гараже на другом конце города, все необходимое. Веревки. Канистру с приманкой для медведей, которую я купил через знакомого охотника за два дня до этого. Запас еды и воды на двое суток. Канистру с бензином. Инструменты. Маршрут в тайгу я проработал заранее. 120 километров по трассе, потом 60 по грунтовке, потом 30 по лесной дороге, которую я нашел на старых картах лесничества. Конечная точка — глухой участок тайги, где ближайшее жилье в 120 километрах и куда не ведет ни одна дорога, кроме той, по которой я поеду. «Медвежий край», как называли это место местные охотники. Место, откуда не возвращаются.
Вечером я занялся Дэном, последним из бригады. Двадцать два года, водитель, мальчишка, который хотел легких денег и не понимал, во что вляпался. Я нашел его у ночного клуба «Вавилон» на Советской улице. Он стоял у входа, курил и дергался от каждого звука. Озирался. Набирал чей-то номер, сбрасывал, набирал снова. Он был в панике. Трое из четырех старших товарищей исчезли или лежали в больнице. И Дэн понимал, что он следующий. Я подошел к нему открыто, без оружия, без маски. Просто мужик в куртке подошел и встал рядом. Дэн уставился на меня, и я увидел в его глазах то, что видел много раз в молодых солдатах на войне. Животный, неконтролируемый страх. Страх человека, который понял, что мир не такой, каким казался. Он узнал меня. Не сразу, но через несколько секунд его лицо изменилось. Он вспомнил ресторан. Борщ. Мужик в очках. Он попятился и схватился за нож в кармане. Я покачал головой и сказал:
— Убери, я не за этим.
Он не убрал, но и не достал. Стоял, вцепившись в рукоятку через ткань куртки и смотрел на меня мокрыми от страха глазами. Я протянул ему конверт. Он не взял. Я положил конверт на перила крыльца рядом с ним и сказал:
— Убери. Здесь все, в чем ты участвовал за последние два года. Каждая поездка. Каждая доставка. Каждый раз, когда ты вез Султана или его людей на дело. Соучастие. От 7 до 12 лет. Это пойдет не в вашу полицию, а в федеральную. Они уже в курсе.
Дэн посмотрел на конверт, потом на меня. Его нижняя губа дрожала. Он был ребенком. Здоровым, широкоплечим ребенком с ножом в кармане, который играл во взрослые игры и только сейчас понял, что проиграл. Я сказал:
— У тебя два варианта. Первый. Ты сейчас идешь на автовокзал, садишься в автобус и уезжаешь. Куда угодно. Начинаешь заново. У тебя мать здесь, я знаю. Устроишься на работу в другом городе, будешь ей отправлять деньги. Нормальные деньги, заработанные нормальным способом. Второй вариант. Ты остаешься, и через неделю тебя берут вместе со всеми. 12 лет в колонии. Мать будет ездить к тебе на свидание раз в полгода и плакать в автобусе на обратном пути. Выбирай.
Он молчал. Потом спросил тихим, совсем мальчишеским голосом:
— Вы тот мужик из ресторана, которому борщ на голову?
Я не ответил. Он продолжил еще тише:
— Он же просто шутил. Он так всегда делает. Он никого не убил тогда, он просто...
Я перебил его:
— Ты знаешь, что Султан делал с людьми. Ты знаешь, сколько человек он покалечил. Ты возил его на эти дела. Ты сидел за рулем и ждал, пока он ломал людям жизни. Борщ — это не начало. Борщ — это конец. Автобус в час тридцать. Не опаздывай.
Я повернулся и пошел к машине. За спиной была тишина. Потом я услышал быстрые шаги. Не в мою сторону. В сторону автовокзала. Дэн бежал. Он побежит. И он никогда не вернется.
Оставался Султан. Один. Без бригады, без Костыля, без Гвоздя, без Рыжего, без Дэна. Его полицейская крыша получила звонок из Москвы и умыла руки. Его шестерки* разбежались. Его телефон прослушивался. Его маршруты были изучены. Он сидел в своем большом доме на окраине города, за забором, с двумя нанятыми охранниками на воротах и впервые в жизни не знал, что делать. Я подъехал к его дому ночью. Охранников на воротах не было. Они ушли днем, когда узнали, что происходит. Охранять человека, за которым охотится призрак, за 30 тысяч в месяц желающих не нашлось. Ворота были заперты, но забор был 2 метра, а я в свои 47 лет перемахивал трехметровые стены. Я перелез через забор и оставил на капоте Лексуса Султана фотографию. Ту самую, которую сделали камеры ресторана. Султан стоит над моим столиком, в руках моя тарелка с борщом. На обороте фотографии я написал одно слово. «Завтра». Потом перелез обратно и уехал.
Утром Султан выйдет из дома, увидит фотографию и поймет, что тот, кто это делает, был у него во дворе. Прошел через охрану, через забор, через все его замки и камеры и оставил послание на расстоянии вытянутой руки от его спальни. И не тронул его, пока не тронул. Это пока будет сжечь его изнутри сильнее любого удара. Потому что самое страшное — это не боль. Самое страшное — это ожидание боли. Когда ты знаешь, что она придет, но не знаешь когда. Я вернулся домой, лег на пустую кровать в пустом доме и закрыл глаза. Завтра последний день. Завтра Султан узнает, кто я такой. Но сначала ему предстоит самая длинная ночь в его жизни. Пусть не спит. Пусть слушает каждый шорох. Пусть вздрагивает от скрипа ветки за окном. Пусть лежит в темноте и чувствует то, что чувствовали люди, которых он мучил десять лет. Пусть узнает, каково это быть жертвой. Завтра я приду за ним.
Султан побежал ночью. Я знал, что он побежит, потому что загнанные звери всегда бегут. Десять лет он был хозяином этого города. Десять лет люди переходили дорогу, чтобы не столкнуться с ним на тротуаре. Десять лет его имя произносили шепотом. А теперь он сидел один в пустом доме, без охраны, без бригады, без полицейской крыши и слушал, как ветер стучит веткой по окну.
Я наблюдал за его домом из машины, припаркованной в двухстах метрах на темной улице за поворотом. На экране ноутбука светилась точка GPS-трекера, который я поставил на его «Лексус» еще три дня назад. В два часа ночи свет в доме погас. Через 12 минут открылись ворота гаража. «Лексус» выехал на дорогу и повернул на юг. К трассе. К Красноярску. Оттуда, как я предполагал, он собирался улететь. Куда угодно, лишь бы подальше от Верхнеозерска, от этого города, который еще неделю назад принадлежал ему.
Я дал ему уехать, потому что мне нужна была пустая ночная трасса. Без свидетелей, без камер, без случайных машин. Султан гнал. 140, 160 по пустой ночной дороге. Фары резали темноту, по обеим сторонам стоял черный лес, и Султан впервые в жизни чувствовал то, что чувствует обычный человек, оставшийся один против мира. Я ехал параллельным маршрутом, по старой лесовозной дороге, которая шла вдоль трассы, в трех километрах западнее. Я знал эту дорогу, потому что проехал по ней дважды за последние два дня, проверяя каждый поворот, каждый мост, каждый участок. Я знал, где дороги сходятся.
Через 42 километра от города лесовозная дорога выходила на трассу. Именно там, на этом участке, я расставил ленточные шипы. Полоска из закаленной стали с 32 шипами, каждый длиной 3 сантиметра. Такие используют спецподразделения для остановки транспорта. Я разложил их поперек трассы и отъехал на 200 метров в лесополосу.
Через девять минут я услышал звук. Глухой хлопок, потом второй, потом визг резины по асфальту. Лексус вильнул, его потащило вправо, он съехал на обочину и остановился, уткнувшись бампером в кювет. Оба передних колеса сели на диски. Я подождал минуту. На трассе было пусто. Ни одной машины в обе стороны. Только тишина, лес и луна, которая висела над деревьями как прожектор. Султан выскочил из машины с пистолетом. Незарегистрированный ТТ. Я знал о нем из досье. Он вертел головой, целился в темноту и орал:
— Кто здесь? Выходи! Ты знаешь, кто я такой?
Его голос был высоким, надорванным. Голос человека, который кричит не от злости, а от ужаса. Он стрелял в темноту. Три выстрела, один за другим. Пули ушли в лес, в стволы деревьев, в пустоту. Он палил наугад, потому что не видел цели, не понимал, откуда придет опасность, и стрелял просто для того, чтобы заглушить страх.
Я обошел его со спины, по лесу, бесшумно, как ходил в тех четырнадцати странах, где шум означал смерть. Вышел из-за деревьев в пяти метрах за его спиной. Он стоял у машины и тяжело дышал. Пистолет трясся в руке. Я сделал три шага. Он услышал последний и начал поворачиваться, но я уже был рядом. Удар по запястью. Точный, короткий. Пистолет полетел в траву. Султан взвыл и схватился за руку. Я перехватил его за шею и прижал к машине. Он был крупнее меня, тяжелее на 20 килограммов. Но размер не имеет значения, когда один человек умеет драться, а второй всю жизнь нанимал тех, кто дерется за него. Он дернулся, попытался ударить меня свободной рукой. Я заблокировал удар и сжал его горло чуть сильнее. Не чтобы задушить, чтобы он понял, сопротивление бессмысленно. Я сказал ему в ухо, тихо, спокойно:
— Больше не стреляй. Мне придется тебя покалечить, а ты мне нужен целым.
Он замер: узнал мой голос. Голос, который он слышал неделю назад в ресторане, когда этот голос молчал. Голос лоха* в очках. Голос человека, которого он считал мебелью.
Я связал ему руки за спиной пластиковыми стяжками. Обыскал. Телефон, бумажник, ключи. Все забрал. Потом повел его к уазу, который стоял в лесополосе. Открыл заднюю дверь. Султан упирался ногами и говорил:
— Подожди, слушай, давай поговорим, мужик, давай поговорим. Я не знал, ну ресторан, ну погорячился, с кем не бывает. Давай разойдемся, скажи, чего ты хочешь?
Я молча усадил его на заднее сиденье и захлопнул дверь. Мы ехали долго. Сначала по трассе на север, потом свернули на грунтовку, потом на лесную дорогу, которая становилась все уже и хуже. Уаз трясся на ухабах, ветки скребли по крыше, фары выхватывали из темноты стволы деревьев и густой подлесок. Мы забирались все глубже в тайгу, и с каждым километром цивилизация отступала, пока не исчезла совсем. Ни столбов, ни проводов, ни следов человека. Только лес. Бесконечный, черный, живой.
Султан начал торговаться через 10 минут. Сначала предложил миллион, потом два, потом пять. Когда дорога стала совсем плохой и машину начала бросать из стороны в сторону, он дошел до десяти миллионов:
— Десять миллионов, слышишь? Наличными. Завтра. Скажи только номер счета.
Я молчал. Я вел машину и молчал, потому что говорить было не о чем. Все, что нужно было сказать, я скажу потом. В конце. Когда деньги не сработали, он попробовал угрозы. Это было привычнее для него, знакомая территория:
— Ты знаешь, что с тобой будет. У меня связи в Москве, у меня люди по всей стране. Тебя найдут, мужик, и ты пожалеешь, что родился.
Я продолжал молчать. Мое молчание пугало его больше, чем любой ответ. Он привык, что люди реагируют на его слова. Боятся, оправдываются, торгуются. Человек, который молчит, это человек, которого нельзя контролировать. А для Султана потеря контроля была страшнее смерти.
Потом он начал умолять. Голос стал тонким, жалким, совсем не таким, каким он орал в ресторане неделю назад:
— Послушай, у меня семья, жена, дети. Они ни при чем. Ты же нормальный мужик, я вижу. Ну, ошибся я. Ну, дурак. Давай я извинюсь. Хочешь, на коленях встану? Прямо здесь.
Я посмотрел на него в зеркало заднего вида. Он плакал. Руслан Ахметов, Султан. Человек, которого боялся весь город, сидел на заднем сиденье уаза со связанными руками и плакал. Слезы текли по его толстым щекам и капали на дорогой пиджак. Мне не было его жалко. Жалость я потратил на тех людей, которых он покалечил за десять лет. На мужика с автомастерской, которому Гвоздь прижигал руку утюгом за 70 тысяч рублей. На троих людей, которые погибли, потому что посмели дать на него показания. На весь город, который 10 лет жил в страхе. Моя жалость закончилась задолго до этой ночи.
Рассвет застал нас в глубокой тайге. Дорога кончилась за двадцать километров до того места, которое я выбрал. Последний участок я прошел пешком, ведя Султана перед собой. Он спотыкался, падал, я поднимал его и вел дальше. Лес стоял стеной. Лиственницы, кедры, ели, подлесок в человеческий рост. Воздух пах смолой, мхом и землей. Где-то далеко кричала птица. Больше никаких звуков. Мы были одни. Абсолютно одни посреди пространства, которое не принадлежало людям и никогда им не принадлежало.
Я подвел Султана к лиственнице, толстая, старая, с обхватом ствола в два метра. Она стояла здесь, наверное, лет триста. Я привязал его к дереву. Морские узлы, тройные, затянутые так, чтобы не развязать без ножа. Веревка прочная, альпинистская. Выдерживает 800 килограммов. Он не вырвется. Я проверил узлы дважды и отошел на три шага. Потом достал из рюкзака канистру. Пластиковая, пятилитровая. Открутил крышку. По поляне поплыл густой тяжелый запах. Рыбий жир, кровяная мука, мед. Приманка для медведей.
Охотники используют такую смесь, чтобы приманить зверя к засаде. Медведь чувствует этот запах за километры, а в октябре перед спячкой медведи голодны и агрессивны. Я вылил содержимое канистры на землю вокруг дерева. Обильно, не жалея. Круг диаметром пять метров. Лиственница в центре. Султан привязан к лиственнице. Он смотрел на это и бледнел. Он понял. Он был охотником. Он бывал в тайге. Он знал, что означает этот запах. Его лицо стало серым, как бетон. Губы тряслись. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Только смотрел на меня и тряс головой из стороны в сторону, как ребенок, который отказывается верить в то, что видит.
Я убрал канистру в рюкзак, выпрямился, повернулся к нему. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны деревьев и падало на поляну косыми лучами. Было тихо. Так тихо, как бывает только в тайге, где ближайший человек в 120 километрах от тебя и где твой крик услышит только деревья. Я посмотрел ему в глаза и заговорил, не громко, не шепотом, обычным голосом, как будто рассказывал коллеге на работе про чертеж насоса:
— Ты помнишь ресторан? Неделю назад, пятница. Ты вошел со своей бригадой, подошел к моему столику, взял мою тарелку с борщом и вылил мне на голову. Ты сказал, «глянь на этого лоха, он даже пикнуть не посмеет». Ты смеялся. Твои люди смеялись. Весь ресторан молчал, потому что весь ресторан тебя боялся. Моя жена отвернулась и сказала мне сидеть тихо. Ты видел это. И тебе понравилось.
Я сделал паузу. Он смотрел на меня, не моргая. Слезы высохли. В его глазах был только страх. Голый, первобытный страх животного, которое попало в капкан.
— Меня зовут Андрей Сергеевич Авдеев. Полковник Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации. Позывной «Кедр». 23 года в специальных операциях, 14 стран. 6 боевых орденов, о которых не знает даже моя жена. Ты вылил борщ на голову человеку, который ликвидировал сети вооруженных группировок в местах, которые ты не найдешь на карте. Ты тронул человека, которого правительство нескольких государств не смогли поймать за 20 лет. И ты решил, что он посмешище?
Я подошел на шаг ближе:
— Но дело не в борще, Руслан. Борщ я бы тебе простил. Я многое прощал в жизни. Дело в том, что ты сделал после. Ты начал искать мою дочь. Двадцатилетнюю девочку, студентку, которая не знает, чем занимается ее отец, и которая звонит мне каждый вечер и говорит «Привет, пап». Ты хотел использовать ее как рычаг, как инструмент, как вещь. Ты перешел черту, которую нельзя переходить. И вот ты здесь.
Я отступил назад и посмотрел на него последний раз:
— Десять лет ты держал этот город за горло. Ты калечил людей. Ты убивал. Ты покупал ментов* и прокуроров. Двенадцать уголовных дел, и все двенадцать рассыпались. Закон не смог тебя достать. Суд не смог тебя достать. Никто не смог тебя достать. А я достал. Не потому, что я сильнее закона, а потому, что я готов делать то, что закон делать не может.
Он захрипел и выдавил из себя:
— Ты не имеешь права. Ты офицер, ты военный. Есть закон, есть суд.
Я ответил:
— Ты двенадцать раз ушел от суда. Ты купил закон и положил его себе в карман. А потом ты полез к моей дочери. Какой закон тебя от этого защитит?
Я повернулся и пошел к тропе. За спиной раздался крик:
— Подожди! Подожди! Не уходи! Ты не можешь так! Вернись!
Потом крик перешел в вой. Султан выл, привязанный к лиственнице посреди тайги, и его вой улетал в небо и терялся между деревьями. Я шел по тропе и не оборачивался. С каждым шагом его голос становился тише. Через пятьсот метров я перестал его слышать. Через километр вокруг была только тайга, деревья, мох, птицы и тишина. Медведи приходят к вечеру. У него было часов восемь. Может, повезет, а может, нет. Как повезло тем троим, которых он закопал.
Я сел в УАЗ и поехал обратно. Дорога заняла четыре часа. Я вернулся в Верхнеозерск к полудню. Заехал в арендованный гараж, оставил УАЗ, пересел в свою Тойоту и поехал домой. Принял душ, переоделся, сварил чай, сел на кухне и позвонил Алисе. Она ответила веселым голосом:
— Пап, я у тети Нади. Тут хорошо, она пирог испекла. Когда можно домой?
Я сказал:
— Завтра, солнышко. Завтра можно будет.
Она сказала:
— Пап, ты нормальный? А то последнюю неделю ты как шпион какой-то.
Я улыбнулся и ответил:
— Какой из меня шпион? Я инженер, насосы черчу.
Она засмеялась и сказала:
— Ладно, инженер, целую, пока.
Я положил трубку и долго сидел на кухне, слушая, как капает кран, который Марина просила починить. Потом встал и починил кран.
Месяц спустя Верхнеозерск изменился. Не сразу, не за один день, а постепенно. Как меняется погода после долгой зимы. Начальник полиции Зубарев уволился по собственному желанию. Тихо, без скандала, без расследования. Просто написал заявление и уехал из города. Прокурор Мельников получил перевод в другой регион. Маленький, отдаленный, где его связи ничего не стоили.
Два депутата городской думы Карпов и Сытин сложили полномочия. Официальная причина – семейные обстоятельства. Настоящая причина – информация, которую Рыжий передал мне в ангаре, ушла по нужным каналам и достигла нужных людей. Не полиции, не прокуратуры. Тех людей, которые решают вопросы без протоколов и судебных заседаний.
Бизнес Султана закрылся один за другим. Автомойки, строительные фирмы, доли в ресторанах. Все перешло к новым владельцам или просто исчезло. Костыль выписался из больницы, продал квартиру и уехал куда-то под Иркутск. Говорят, работает грузчиком на складе. Гвоздь вышел из больницы со сломанными руками, которые срослись неправильно, и уехал к матери в деревню. Рыжий растворился где-то между Красноярском и Омском.
Дэн исчез из города в ту же ночь, когда мы с ним разговаривали у клуба. Султана искали. Следственный комитет завел дело об исчезновении. Приезжали следователи, опрашивали людей, проверяли камеры. Нашли его «Лексус» на обочине трассы с пробитыми колесами. Нашли три гильзы на асфальте. Больше ничего не нашли. Тайга большая. Медведи не оставляют следов. Его не нашли и не найдут.
Город дышал. Люди ходили по улицам без страха. Ресторан «Тайга» работал, и по вечерам там было людно и шумно, как не было уже много лет. Владельцы маленьких магазинов и мастерских перестали платить дань и впервые за 10 лет оставляли заработанное себе. Мужик, которому Гвоздь прижег руку утюгом, вернулся в город и заново открыл автомастерскую. Его звали Виктор Степанович. Ему было 53 года, и когда он повесил вывеску над воротами мастерской, к нему подошел сосед и сказал:
— Ну, наконец-то, Степаныч, с возвращением.
Степаныч кивнул и ничего не ответил, потому что есть вещи, которые не нуждаются в словах.
Марина вернулась из Томска через три дня после той ночи. Она вошла в дом, огляделась, увидела починенный кран и посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Она не спросила, что произошло. Она не спросила, куда делся Султан. Она только сказала:
— Ты изменился, Андрей. Не знаю, как, но изменился.
Я ответил:
— Может быть. Кран починил, по крайней мере.
Она улыбнулась. Первый раз за долгое время.
Алиса приехала на каникулы через месяц. Веселая, загорелая, с новой стрижкой и кучей историй про универ. Вечером мы втроем пошли в ресторан «Тайга». Сели за тот самый столик. Официантка Лена принесла меню и улыбнулась мне так, как будто знала что-то, чего не знали остальные. Может и знала. В маленьких городах секреты живут недолго. Алиса открыла меню и спросила:
— Пап, ты что будешь?
Я посмотрел на нее, на Марину, на ресторан, в котором люди смеялись и разговаривали без оглядки на дверь, потом сказал:
— Борщ. Я закажу борщ.
Алиса засмеялась. Марина посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то странное, как будто она впервые увидела меня настоящего. Не инженера, не мужа в дешевой рубашке, не простачка, которому вылили борщ на голову, а человека, которого она так и не узнала за все годы совместной жизни. Она не задала вопрос, который стоял в ее глазах. Может быть, задаст когда-нибудь. А может, и нет. Некоторые вещи лучше не знать. Официантка принесла борщ. Я взял ложку и начал есть. В этот раз мне никто не помешал.