Январь тридцать третьего выдался лютым. Снег завалил Выселки по самые застрехи, превратив деревню в кладбище белых холмов. В хате Егора давно не топили — берегли последние щепки, чтобы хоть раз в день вскипятить пустую воду.
Егор сидел на лавке, обмотав ноги рваным рядном. Его жена, Дарья, лежала на печи, прижимая к себе годовалого Мишу. Мальчик уже не плакал. Он только судорожно открывал рот, похожий на маленького птенца, и беззвучно ловил холодный воздух. В углу, на куче гнилой соломы, затихли старшие: восьмилетний Пётр и двойняшки — Анна и Вера. Их лица стали серыми, а кожа обтянула черепа так, что дети казались стариками.
— Егор, — голос Дарьи донёсся словно из могилы. — Кожу с хомута сварила вчера. Больше жевать нечего. Дети на ноги не встают. Пётр утром просил пить, а глотать не может.
Егор поднял взгляд. В его глазах отчание. В сенях давно съели всё, что можно было разгрызть: обглодали кожаные завязки, выварили старые сапоги, перетолкли в муку сосновую кору. Даже мыши ушли из этой хаты, потому что здесь не осталось ни крошки.
— Пойду к мельнику, — хрипло выдавил Егор. — Говорят, у него в подполе заначка. Уполномоченные проглядели.
— Не ходи, — Пётр приподнял голову, его огромные глаза лихорадочно блестели. — У мельника вчера бабу Оксану видели... вернее, то, что от неё осталось. Он топором махал, Глеб из соседней хаты видел. Егор, он людей ест.
В комнате повисла мёртвая тишина. Слышно было только, как мороз трещит в брёвнах стен. Егор посмотрел на жену. Дарья отвела взгляд, и в этом жесте было всё: и страх, и немое согласие на любой ужас, лишь бы дети перестали медленно умирать.
Егор встал. Кости хрустнули так громко, что в углу вздрогнула Вера. Он взял старый нож с выщербленным лезвием и сунул его за пазуху.
— Спите, — бросил он, не оборачиваясь. — Принесу чего.
Он вышел в тёмные сени. Там, в углу, стоял пустой ларь, где когда-то золотилось зерно. Егор прислонился лбом к холодному дереву. В голове билась одна мысль: если он не принесёт мясо сегодня, завтра ему придётся выбирать, кого из троих забить самому.
*************
Егор вышел за калитку. Мороз сразу впился в грудь, вышибая остатки тепла. Деревня Выселки вымерла: ни дымка над крышами, ни собачьего лая. Собак съели ещё в ноябре, когда первый голодный спазм скрутил животы.
Он шёл мимо пустых хат, стараясь не смотреть в окна. Там, за заиндевевшими стёклами, лежали те, кто уже не встанет. Егор помнил, как всё началось. Сначала пришли уполномоченные из города, забирали «излишки». Потом выгребли семенной фонд. А в декабре пошли по дворам «красные мётлы» — искали зерно щупами в земле, в печах, даже в детских люльках. Забрали всё до последнего зёрнышка, выполняя план по хлебозаготовкам. Кто прятал — того в Сибирь или к стенке.
«За что нас так? — думал Егор, передвигая ноги. — Земля же рожала. Сами сеяли, сами жали. А теперь подыхаем, как крысы в пустом амбаре».
Дом мельника стоял на отшибе, у самой реки. Это была добротная пятистенка, обнесённая крепким забором. Мельник, Пётр Саввич, всегда считался человеком справным, хитрым. Говорили, он умел договориться с властью, подмазать кого надо, лишь бы жернова крутились.
Егор толкнул калитку. Та на удивление легко поддалась. На крыльце не было снега — его явно чистили каждое утро. Из щелей дверного проёма вырывался тонкий, едва уловимый дух. Егор замер, втягивая воздух ноздрями. Сердце бешено заколотилось. Это был запах мясного навара, жирной похлёбки и чеснока. Забытый, почти сказочный аромат из прошлой жизни.
Он постучал. Дверь открыл сам Саввич. Лицо у него было на диво гладким, розовым, глаза масляно блестели в свете керосинки.
— О, Егор! — мельник расплылся в улыбке, будто и не было кругом великого мора. — Заходи, заходи, гостем будешь. Чего на стуже стоять?
В хате было жарко. На печи сушились валенки, а посреди стола дымился чугунок. За столом сидела жена мельника, Марья, и двое их сыновей — крепкие ребята с налитыми плечами. Они ели молча, работая ложками так уверенно, будто в мире ничего не изменилось.
— Садись, сосед, — Саввич пододвинул свободную табуретку. — Марья, плесни Егору щец. Видишь, человек совсем с лица спал. Надо подкрепиться, прежде чем о делах толковать.
Егор сел, чувствуя, как кружится голова от тепла и запаха. Перед ним поставили миску. В мутном бульоне плавали куски мяса и белые крупинки пшена.
— Ешь, не стесняйся, — мягко сказал мельник, присаживаясь напротив. — У нас запасов на всех хватит, если с умом подходить. Мы тут с сыновьями как раз обсуждали, что рабочих рук в хозяйстве не хватает. Поможешь нам — и семья твоя сыта будет.
Егор зачерпнул ложку. Рука дрожала. Он посмотрел на мясо в миске, потом на розовое лицо Саввича. Откуда у мельника пшено и мясо, когда в деревне даже кору с деревьев обглодали?
*****************
Егор вернулся в сумерках. Он шагнул в хату, едва дыша от усталости, и выложил на стол свёрток из грубого холста. Когда тряпица развернулась, по комнате поплыл густой, дурманящий запах печёного мяса. Рядом лёг небольшой мешочек — там, на самом дне, глухо перекатывалось жёлтое пшено.
Дарья вскрикнула, прижав ладони к губам. Дети, почуяв еду, зашевелились на соломе, заскулили, как щенки.
— Ешьте, — коротко бросил Егор. — Саввич дал. Я теперь у него на подхвате. Жернова чиним, пристрой ладим. Работа есть, значит, и харч будет.
С тех пор Егор пропадал у мельника целыми днями. Приходил поздно, приносил то кусок варёного бока, то горсть крупы. Семья начала оживать: щёки у Миши чуть порозовели, а Пётр стал сам спускаться с печи.
Как-то днём в дверь поскреблись. Вошла бабка Фёкла — соседка из крайнего дома. Раньше она была бабой справной, дородной, а теперь на ней всё висело. Огромные прежде груди опали пустыми мешками, кожа на лице собралась в серые складки, будто её плохо выстирали и забыли разгладить.
— Ох, Даша... — просипела Фёкла, пристраиваясь на край лавки. — Совсем мочи нет. Рука ноет, проклятая. Помнишь, в германскую ещё шрапнель попала? Так и ношу в кости кусочек железа. Раньше-то в теле прятался, а теперь вон как — кожа да кости остались, шрам аж почернел. Видать, с этой железкой в могилу и сойду.
Фёкла замолчала, потянув носом воздух. В чугунке побулькивало пшено с мясным обрезом. Дарья засуетилась. Сердце у неё было мягкое, а тут соседка — живой скелет, на ладан дышит.
— Садись, баба Фёкла, — Дарья зачерпнула плошку горячего варева. — Егор у мельника подрабатывает, вот... разжились немного. Поешь, легче станет.
Старуха схватила миску трясущимися руками. Она ела жадно, причмокивая, не замечая, как горячая жижа капает на её тряпьё.
— Спасенье-то какое... — выдохнула она, облизав ложку. — И мясо-то у Саввича знатное. Сладкое какое-то, не коровье будто. Откуда ж у него сейчас скотина, когда у всех последнюю козу в декабре свели?
Дарья промолчала, отводя глаза. Ей не хотелось думать, откуда у мельника мясо. Главное — дети живы.
**************
Фёкла облизала ложку и вдруг замерла. Её мутные глаза, окружённые сеткой глубоких морщин, уставились в пустоту. Она тяжело вздохнула, и звук этот был похож на хруст сухого наста.
— Даша, а ведь я к вам не только за разговором зашла, — тихо проговорила старуха, баюкая больную руку со шрапнелью. — Внук мой, Пашка, третий день как сквозь землю провалился. Ушёл к мельнице, да так и не воротился. Мал ещё, семь годков всего... Думала, может, к вашему Петру заглянул?
Дарья замерла у печи. По спине пробежал противный холодок. Пётр, сидевший на лавке, медленно покачал головой.
— Не видел я его, баба Фёкла, — прошептал мальчик, глядя в свою пустую миску.
Старуха запричитала, раскачиваясь из стороны в сторону. Её обвисшие щёки дрожали.
— Ведь у мельника там псы злые, последние на деревне — бормотала она. — А Саввич сам не свой стал. Раньше весёлый был, а теперь смотрит волком. Пашка-то шустрый, мог и в амбар заглянуть... Неужто зашибли сиротку?
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Егор. Он был весь в инее, пар валил от него клубами. В руках он сжимал новый свёрток, из которого сочилась сукровица, пачкая холст тёмными пятнами. Увидев за столом Фёклу с пустой плошкой, Егор побледнел. Его челюсть дёрнулась.
— Ты чего тут рассаживаешь, мать? — грубо крикнул он на жену, не раздеваясь. — Самим есть нечего, а ты добро раздаёшь!
— Егорушка, да как же... Соседка ведь, — заикнулась Дарья. — Про Пашку вот спрашивает, пропал малец.
Егор бросил свёрток на стол. Тяжёлый звук удара мяса о дерево заставил Фёклу вздрогнуть. Он посмотрел на старуху, и в его взгляде было что-то такое, от чего она сразу засобиралась, пряча руку в шали.
— Нету его у Саввича, — отрезал Егор, надвигаясь на неё. — И не ищи. Волки в лесу воют, мало ли куда ребёнок забрести мог. Иди домой, Фёкла. Нечего тут вынюхивать.
Когда старуха, спотыкаясь, вышла в морозную мглу, Егор обернулся к жене. Его глаза бешено блестели.
— Ещё раз кого покормишь — сам из хаты вышвырну, — прошипел он. — Садись, пшено вари. И мясо... Мясо в погреб спрячь. Чтобы никто не видел.
********************
Прошла неделя. Еда, которая должна была давать силу, принесла новую беду. Животы у детей скрутило тягучей, режущей болью. Миша кричал по ночам, а Пётр лежал пластом, бледный как полотно, и только просил пить. Дарья сама чувствовала, как внутри всё горит, будто она проглотила раскалённые угли.
«Что за мясо такое? — билась в голове чёрная мысль. — Почему от него нутро воротит?»
Егор стал нелюдим. Он больше не смотрел жене в глаза, уходил до рассвета и возвращался за полночь. Дарья не выдержала. Когда сумерки окутали Выселки липким туманом, она накинула старый платок и выскользнула из хаты.
Она пробиралась задворками, утопая в рыхлом снегу. Сады стояли голые, мёртвые. Вот и мельница. Дарья пригнулась за покосившимся плетнём, затаив дыхание.
У задних ворот амбара мелькнул свет фонаря. Из темноты вышли двое: мельник Саввич и её Егор. Они тащили что-то длинное, завёрнутое в обледенелую рогожу. Ноша была тяжёлой — Егор низко клонился к земле, сапоги его скользили по насту. Они молча, без единого слова, затащили сверток внутрь амбара. Створки тяжело скрипнули и закрылись.
Дарья ждала, вжавшись в ледяные доски забора. Сердце колотилось о рёбра так, что казалось — его слышно на всю округу. Через десять минут мужчины вышли. Саввич что-то шепнул Егору, похлопал его по плечу и пошёл к дому. Егор же побрёл в сторону деревни, не оглядываясь.
Когда всё затихло, Дарья решилась. Она на цыпочках подошла к амбару. Дверь была прикрыта, но не заперта. Внутри пахло чем-то сладковато-приторным, от чего к горлу подступил ком.
В углу всё было завалено прелым сеном. Дарья начала разгребать сухие стебли руками, чувствуя, как пальцы натыкаются на холодное дерево. Под соломой обнаружилась массивная дубовая дверь, уходящая вглубь, в самый подпол. Она была подогнана плотно, аккуратно, будто её сделали совсем недавно.
Дарья потянула за кольцо. Дверь поддалась с тихим вздохом. Снизу пахнуло жаром и махоркой. Там, в глубине, горела свеча. Спускаясь по хлипкой лестнице, Дарья увидела на стене крюки, на которых обычно вешают свиные туши. Но на крюках висело нечто иное. Рядом на верстаке лежала груда одежды: детская рубашонка, расшитая красными нитками, и знакомая шаль.
Дарья зажала рот рукой, чтобы не закричать. Это была рубаха маленького Пашки, внука Фёклы.
****************************
Тяжёлая дубовая створка скрипнула над головой. Дарья вскинула взгляд и обмёрла: на верхней ступени стоял Саввич. Свет фонаря выхватил его гладкое, лоснящееся лицо.
— О-о, пожаловала, — мельник оскалился, медленно спускаясь в подпол. — Ты чего же пришла? Муж-то твой уже к дому побрёл, верный знак, что работа кончена.
Дарья попятилась, налетев спиной на холодный верстак. Сердце колотилось в горле. В этот момент сверху послышались тяжёлые шаги, и в проёме показался Егор. Он смотрел на жену сверху вниз, и в его глазах не было ни жалости, ни стыда — только глухая, звериная усталость.
— Сама пришла, — хрипло бросил Егор, спрыгивая на земляной пол. — Ну, раз пришла, пускай смотрит. Скрывать теперь поздно.
Они подтолкнули её вглубь подвала. Там, за грязной рогожей, скрывался низкий тоннель, вырытый прямо в мёрзлом грунте. Своды давили на плечи, пахло прелью и сырым мясом. В конце хода открылось просторное помещение, освещённое чадящей керосинкой.
Дарья охнула и зажмурилась. С потолка на крюках свисали обглоданные кости и части тел, которые уже трудно было назвать людьми. Почерневшие, иссохшие от мороза остатки тех, кого продотряды не успели бросить в общую яму.
— Гляди, Даша, гляди, — прошептал Егор ей в самое ухо. — Это наш склад.
Они провели её ещё дальше, в последний забой. И тут Дарья застыла. За крепкой решёткой из толстых жердей копошились живые существа. Свиньи. Штук пятнадцать: огромный, заросший щетиной хряк, матка и выводок уже подросших поросят. Они хрюкали, тыкались пятаками в землю, а под их копытами хрустели жёлтые человеческие черепа и берцовые кости.
— Пшена всего мешок остался, — спокойно пояснил Саввич, зачерпывая ковшом мутную жижу из кадки. — На нём до весны не протянуть. А свиньям белок нужен. Вот мы их и кормим тем, чего в деревне сейчас в избытке. Покойников много, Даша. Каждый день по три хаты пустеют. Мы их сюда, в дело.
— А Пашка? — выдохнула Дарья, глядя на это безумие. — Баба Фёкла плачет, ищет...
Саввич молча указал в дальний угол. Там, за перегородкой, на чистом сене сидел мальчик. Перед ним стояла миска с кашей, а плечи были укутаны тёплым шерстяным пледом. Пашка был сыт и цел, но в глазах его застыл нечеловеческий, стеклянный ужас.
— Под замком сидит, — отрезал Егор. — Если выпустим — по всей деревне раззвонит. А в Выселках домов много, на всех свинины не хватит. Пронюхают — придут толпой, сожрут и хряка, и нас с потрохами. А до тепла ещё два месяца. Либо мы их так, втихую, пересидим, либо все в ту яму ляжем.
Дарья смотрела на свиней, которые с чавканьем дробили кости тех, кто ещё осенью здоровался с ними на улице. Живот снова скрутило спазмом — тем самым, от «вкусного» мяса. Она поняла, что теперь она тоже часть этой цепи.
*********************
Весна тридцать четвёртого года пришла внезапно, смывая шумными ручьями остатки страшной зимы. Голод отступал медленно, нехотя, оставляя после себя пустые хаты и тишину на деревенских улицах.
Животы у детей Егора и Дарьи болели долго. Пшено, которое мельник Саввич прятал от продотрядов, оказалось поражённым спорыньёй — ядовитым грибком. Те, кто ел его вдоволь, умирали в муках, но Егор выдавал зерно крошечными порциями, буквально по щепотке. Это и спасло семью: малая доза яда вызвала болезнь, но не убила. К лету дети окрепли, хотя в их глазах навсегда поселилась недетская настороженность.
Когда в колхозы начали завозить новую технику и пошли первые заработки, жизнь в Выселках потихоньку наладилась. Егор работал на износ, стараясь заглушить в себе память о подвале мельника и тех свиньях, чьё мясо спасло его детей.
Саввич исчез ещё до вскрытия рек. Шептались, что он ушёл за кордон, но Егор знал правду: такие, как мельник, не уходят просто так. Пашка, тот самый мальчик из подпола, долго молчал, но со временем начал говорить. Он вырос угрюмым, молчаливым мужчиной, который никогда не притрагивался к мясу.
Прошли годы. Егор и Дарья состарились, подняли детей, дождались внуков. О тех временах в доме говорить было не принято. Только иногда, когда по осени в амбарах золотилось свежее зерно, Егор выходил на крыльцо, смотрел на мирные поля и долго растирал в ладонях колосок, будто проверяя, нет ли в нём чёрных рожков спорыньи.
Они выжили. Но цена этой жизни навсегда осталась зарытой в мёрзлую землю под старой мельницей.
МОИ ОСОБЫЕ РАССКАЗЫ <<< ЖМИ СЮДА
МОЙ РУТУБ<<< СЛУШАТЬ ЭТИ РАССКАЗЫ <<< ЖМИ СЮДА
МОИ ОСОБЫЕ РАССКАЗЫ <<< ЧИТАТЬ ИЛИ СМОТРЕТЬ ТУТ<<< ЖМИ
МОЯ ГРУППА ВК<<< ЖМИ СЮДА
МОЙ БУСТИ <<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202 2082 6041 9925 сбер. Александра Анатольевна или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна