“На посошок” длиною в семь лет
Они впервые в жизни обнялись втроём, оба правителя и государыня. Сначала неловко, коряво. Мужчины старались касаться только женщины, стесняясь того, что человеческое в них вышло на первый план, отодвинув маскулинность. А потом – прильнули смелее, тройным узлом, который уже не развязать, не разрубить, не забыть.
И враз исчезли все укоры, обиды, ревности... Остались только они трое на краю мира.
Романов, Огнев и Марья вдруг до боли в груди, до сухого горла почувствовали свою иноприродность и первопроходность. Поняли: они готовы отдать жизнь друг за друга. Не сейчас, но уже скоро, когда их забросят на разведку в первый из тысяч неозарённых миров.
Никто не сказал этого вслух, но все трое знали: им до безумия страшно. Когда они разомкнули объятия и посмотрели друг на друга, Марья увидела во властителях ужас людей, которые уже решились и не сдадут обратно. Вот только сердца их бились предательски громко и часто, словно пытаясь проломить рёбра.
Прощальный полёт
– Ну что, неразлучники мои, готовы к большому семейному шухеру? – прогудел Романов, что есть силы хлопнув Андрея по спине и нежно поцеловав Марью.
– Почему так неожиданно? На ровном месте? – с улыбкой спросил монарх-патриарх, потирая ушибленное место.
– А вот взял и захотел! Без повода! – миролюбиво ответил царь. – А ты, Андрей, поменяй кости на титановые. А то хлопнешь тебя – и сразу скорая, реанимация, соборование, некролог.
...Зал в “Погодке” сиял и переливался. Стены и потолок были украшены живой мишурой: стайки рыб перетекали в птиц, птицы рассыпались цветами, цветы складывались в кубы, пирамидки и шары, а те превращались в буквы, слова и восклицательные знаки, и всё это жило, кружилось и пульсировало.
Весёлая, нарядная толпа романят и огнят с жёнами, мужьями и домочадцами заполняла зал.
Последовала безумно приятная и радостная обязаловка: рукопожатия и обнимашки с родителями, сверкающие взгляды и белозубые улыбки до ушей, шутки, смех, подколы и бестолковая толчея, от которой роботы-официанты сбивались с курса и начинали разносить еду не туда.
Всё вроде было как всегда на таких милых сердцу семейных праздниках, но... не вполне. Какая-то тонкая грустинка, словно осенняя паутина, повисла в воздухе. Явственно ощущался какой-то горький флюид.
Проникновение банды
А под столом, тем временем, разворачивалась секретная операция. Барс Морозко, кот Васька и енот Проша, пользуясь всеобщей суматохой, прошмыгнули в зал через служебный вход.
– Внимание, группа, – рыкнул Морозко. – Цель операции – стол с Марьей. Она будет много плясать, а мы её тарелки подчищать. Вопросы?
– А можно сразу к лангустам? – жалобно спросил Проша, чей взволнованный нос улавливал дразнящие ароматы с праздничных столов.
– Умри, обжора! – отрезал Морозко. – Роботы нас выкинут отсюда за шкирку. Соблюдай конспирологию, ненасытная утроба!
Они бесшумно пробрались между ног к главному столу и затихарились. Вот только пушистые свои хвосты забыли убрать с глаз долой. Их-то и заметил востроглазый Андрик:
– Смотрите! Банда явилась!
И всё! Внимание сместилось. Гости мигом разулыбались. Васька не смог проигнорировать минуту славы: уселся в позу сфинкса и начал сверлить взглядом официанта, который нёс поднос с рыбой. Проша перебежал и нырнул под стол к Веселине и Эльке, где принялся тереться об их ноги, вымогая лакомства.
– Ой, Прошка! – взвизгнула Веселина. – Ты откуда?
– С неба, – тяфкнул енот.
А Морозко… Он попытался сохранить лицо. Гордый снежный барс когда-то сам себя приставил к шкодливым еноту и коту, чтобы упреждать или хотя бы смягчать их безобразия – ради Марьи, чтобы хоть что-то полезное делать в царских чертогах. На этот раз он вышел из-под стола с каменной мордой, оглядел зал, развернулся и случайно зацепил когтем скатерть. Та поползла, звякнули бокалы, и на белоснежном полотне появилась длинная дорожка от клюквенного морса.
Гости замерли. Роботы зашевелились. А Морозко, поняв, что отступление отрезано, вдруг встал на задние лапы и расшаркался, словно древний придворный.
– Пардон, – сказал он с достоинством. – Судари и сударыни, сие есть… гм… контролируемая дестабилизация скатертного пространства. Мы, отдел спецпоручений, просто проверили устойчивость сервировки к внештатным ситуациям. Всё в рамках регламента.
И зачем-то поклонился, задев хвостом бокал с краю. Тот упал. Андрей взглядом его поднял и перенёс в хозблок.
– И это тоже было запланировано, – не оборачиваясь, бросил смущённый Морозко и, поблагодарив взглядом добрейшего монарха-патриарха, сел у его кресла и положил голову на вытянутые лапы.
Проша, не поняв, что случилось, вынырнул из-под стола и крикнул:
– Морозко, а лангусты? Мы их контролируем или нет?
– Решай по мере развития событий, – лениво ответил успокоившийся барс.
Когда народ насытился изысками романовских поваров, заиграла щемящая мелодия, приглашавшая народ на танцевальный движ. По традиции, зачин на паркете всегда выпадал Романову и Марье.
И вдруг через весь зал к ней стремительно, как торпеда, двинулся… Антоний.
Морской волк был облачён в парадную капитанскую форму. Он был торжественен, доброжелателей и бледен.
Зотов подал Марье руку, она приняла, и непрошеный гость закружил свою даму по периметру, пока не дотанцевал до стены.
И там, возле этой призрачной опоры, кремень-мужик заплакал. Марья, конечно же, – тоже.
Зал затаился, переживая горе самого сильного мага на планете. А он уже ничего не слышал и не видел. В исступлении спрашивал голосом, раздирающим душу:
– Как же так, Марья? Тебя скоро заберут. А я? Ты же обещала, что возьмёшь меня в экспедиции. А теперь что? Я на обочине? А эти – с тобой?
Она, жмурясь от едких слёз, ответила:
– Солнышко моё милое... Ты же знаешь: я солдат Бога на службе у человечества. Но мой срок подошёл к концу. Нас троих восхитят в небеса без смерти тела. Наши тела истончились до крайности, их даже не надо умерщвлять. Мы достаточно пошастали по параллельным мирам и в курсе, как это делать. И ты тоже знаешь все ходы и выходы. Может, тебе подберут другую команду? Тебе же цены нет! Так что если тебя припечёт, ты помнишь, куда обращаться. Синклит Света дал тебе, духу вод, человеческое тело. И он же может тебя направить ... к нам. Лично я проголосую за! Твой потенциал неисчерпаем. Но!
– Что? – уже спокойно спросил он, зная ответ.
– А то, что больше не будет ни жён, ни мужей. Мы станем духовно-космической семьёй, единой во всех смыслах и действиях. Спроси себя: ты готов к такому целомудренному коллективизму? К абсолютной слитности и синергии?
Антоний задумался. Он по-прежнему был ненормально, анемично бледен. Наконец разлепил запёкшиеся губы:
– Я, Марья, много размышлял. Да, готов. Когда-то я вырвался из водяных оков из любви к тебе и надышался воздухом свободы. А теперь хочу космического безвоздушья, лишь бы быть рядом с тобой. Я счастлив, что стал человеком и коротко побыл твоим мужем, Марья. Столько чувств и эмоций испытал!
Она погладила его руку в золотистом пушке.
– И я никогда не забуду наш летучий домик и как мы с тобой полгода ассенизировали “Моргану”.
Антоний прислонился к стене, затем сел на пол. Марья примостилась рядом, вытянув ноги в своих перламутровых ботиночках.
Они сидели в переполненном, замершем, едва дышавшем зале, и никого не замечали, словно на необитаемом острове. Рука в руке, душа в душе.
И тут к ним, словно луч свет и одновременно ураганный ветер, подлетела Элька. Нарядная, в бриллиантах, в аквамариновом платье, заморская райская птичка, которая знает, куда клюнуть больнее.
Она протянула руку матери, подняла её, затем заставила рывком встать Антония.
– Тоша, ты всё расслышал? – спросила она духа вод, разбитого в брызги. – У тебя есть время обмозговать своё скоропалительное решение. Кумекай лет пять-семь! И не вздумай похищать маму! Иначе мы все вместе испарим Мировой океан и достанем её, а тебе не поздоровится! Не вмешивайся в планы Бога.
Она повернулась к столу, за которым сидели оба правителя, и крикнула:
– Пап! Андрей! Заберите уже наконец, маму! Она на ногах еле держится, Тошка её обесточил.
И шепнула матери на ухо:
– Мам, и как ты только выдерживаешь такой интенсив? Я бы на твоём месте уже лежала в отключке с табличкой «Ушла в астрал».
Когда подскочивший Андрей отбуксировал Марью на место, Элианна взяла Антония под руку и повела к своему столику, где одиноко восседала Веселина. И обе ослепительные блондинки-красотки дружно захлопотали над магом.
На большом фарфоровом блюде, поднесённом роботом для переволновавшегося гостя, красовались запечённые лангусты, сочные куски розового лосося, гора котлет из морской капусты и прочие деликатесы. Он выпил медовухи, крякнул по-купечески и хорошенько закусил.
Обе белокурые дочери Марьи, подперев кулаками подбородки, смотрели на жующего капитана как на ожившего Аполлона, который временно занят ужином. Понимали: мужчине нужно заесть стресс. Ну а потом… видно будет. Поделят как-нибудь.
Прощальная песнь
А Марья тем временем вышла на середину зала и... запела прощальную песню… Вечно юная рыжекудрая государыня в своём скромном платье выглядела космически прекрасной. Песнь её на музыку Севы Арбенина была дивно-печальной, но наполненной такой жаждой жизни, что у слушателей навернулись на глаза слёзы.
Марья пела и плакала. Гладила пространство, словно макушки своих тридцати семи детей. И они поняли, что мама... кажется, прощается с ними.
К ней подбежали Радов и Мальцев. Сцепили свои руки в замок. Марья плавно поднялась в воздух и кончиками носков символически ступила на эту опору.
Они подбросили её, и она улетела в разверзшийся потолок. И оттуда на зал посыпались сотни атласных коробочек с дарами матери.
Чего там только не было: запонки, зажимы для галстуков, перстни, броши, кольца, серьги, диадемы, ожерелья, браслеты, украшенные лучшими самоцветами мира – один волшебнее другого.
Проша, пользуясь моментом, стащил со стола пирожное и теперь довольно чавкал.
Морозко, наблюдая с бархатной банкетки, величественно процедил:
– Люди. Всегда им что-то надо. А я вот просто лежу. Это называется достоинство.
– Это называется лень, – фыркнул Проша из-под стола, облизывая лапы.
– Лень – высшая форма достоинства, – парировал барс, не меняя позы.
А Марья уже сидела за столом с Романовым и Андреем и с аппетитом уплетала уху из налима, словно и не было этого полёта, слёз, прощания.
Она сделала главное: начала понемногу готовить детей к расставанию с ней.
Романов пододвинул к ней хлеб:
– Ешь, маманя. Тебе силы нужны. В космосе, говорят, кормят неважно. Одна астральная пыль и лучи блаженства. Ни тебе ухи, ни котлет.
– В космосе, Свят, кормят энергией, – парировала Марья, отправляя в рот очередную ложку. – Но уха – это святое.
– Главное, чтобы в этом вашем космосе были закуски, – вставил Васька, который уже перебрался на колени к Андрею. – А то я слышал, там с этим напряжёнка.
– Вась, успокойся, ты с нами не летишь, – улыбнулся Андрей Андреевич и погладил котейко по голове.
– А вдруг? – загадочно ответил тот и закрыл глаза.
Семь лет профилактики паники
Ей надо было во что бы то ни стало заранее смягчить острую боль от предстоящей разлуки, чтобы не допустить повальной паники и мировой скорби. Предстояло шаг за шагом притуплять эту боль. Их и свою.
А пока – уха была горячей, хлеб свежим, а рядом сидели двое, ради которых она готова была покорить любую галактику.
Когда гости разошлись, а объевшиеся звери устроились на ночёвку под крыльцом, Марья, Романов и Огнев уединились в малой гостиной.
– Итак, – начала она, разливая чай. – У нас семь лет, чтобы подготовить детишек.
– Они всё равно не осознают потерю, пока не случится, – сказал Андрей.
– Будем действовать постепенно, – кивнул Романов. – Первый год – намёки. Второй – подсказки. Третий – лекции с демонстрацией. Четвёртый – экскурсии в параллельные миры для самых стойких.
– А на пятый, – подхватила Марья, – устроим генеральную репетицию. Имитацию вознесения. Пусть привыкнут заранее, чтобы к седьмому году у них выработался иммунитет.
– Иммунитет к маминому уходу, – усмехнулся Андрей. – Звучит как название лекарства, которого пока не изобрели.
– А на шестой год, – продолжил Романов, потирая руки, – я начну с ними ссориться. Чтобы они привыкли, что папа – не только праздник, но и суровые будни. Пусть лучше на меня злятся, чем на тебя плачут.
– Свят, ты гений, – Марья чмокнула его в щёку.
– И пусть они на нас наглядятся, – кивнул Андрей. – Насмотрятся, наплачутся, наобнимаются. А когда придёт время – отпустят.
– Придётся, – твёрдо сказал Романов. – Потому что мы оставим им главное – друг друга. И этих троих, – он кивнул в сторону лестницы, под которой спали звери.
– А они уже сейчас – номер один, – улыбнулась Марья. – Просочились, оккупировали и стали центром внимания.
– Опытные, – согласился Андрей. – С такими диверсантами и умирать не страшно. Потому что они не дадут. У них же план – захватить мир. А без нас какой захват? А если без шуток, звери – они же чистая, непорочная эмпатия. Они не анализируют, не строят планов, не пишут диссертаций. А просто чувствуют. Приходят, трутся, урчат, смотрят в глаза, и ты понимаешь: всё будет хорошо. Или не будет. Они источник смеха, а смех – это анестезия, которую Бог встроил в душу, чтобы мы не умерли от боли.
– Ладно, – Марья допила чай и налила ещё. – Семь лет тихой паники, товарищи. Начинаем завтра.
– Уже сегодня, – поправил Романов. – Утро близко.
Они вышли во двор. Небо начинало светлеть. Где-то всхрапнул Морозко, Васька во сне перевернулся на другой бок, а Проша что-то пробормотал про лангустов.
Трое властителей засмеялись и пошли гулять по росистым дорожкам роскошного романовского поместья, оглашая окрестности взрывами смеха от перчёных царских острот.
Продолжение Глава 362
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская