Изба начала понемногу выстывать, будто кто-то невидимый старался вытянуть оттуда не только само тепло, но и воспоминание о нём.
Гордей, очнувшись от первого оцепенения, бросился к сундуку. Трясущимися руками он выудил кожаный мешочек с огнивом и трутом.
— А ну, не выть! — рявкнул он на голосивших домочадцев, хотя голос его самого сорвался на жалкий писк. — Сейчас растопим... Сейчас, баба, всё поправим. Это сквозняком, видать...
Он врал, и все в избе это понимали. Сквозняк не обращает пылающие жаром поленья в ледяную золу.
Гордей упал на колени перед чёрной пастью печи. Ударил кресалом о кремень. Сноп жёлтых искр брызнул в темноту, но не долетел до ветошки. Искры погасли в воздухе с тихим шипением, будто упали в лужу.
Чирк. Чирк.
Гордей бил по камню с остервенением, сдирая кожу на ппальцах. Искры рождались и тут же умирали, поглощённые густой, почти осязаемой тьмой Нави, что уже свила гнездо в остывшем очаге. Ни одна искра не коснулась трута. Огонь отказывался жить в этом доме.
— Не берёт... — прохрипел Гордей, роняя огниво. — Не берёт, проклятый!
Аксинья рухнула на лавку, обхватив голову руками. Лицо её, обычно румяное и сытое, приобрело землистый оттенок.
— Гордеюшка... — заскулила она. — Ступай к куму Семёну! Упади в ноги, попроси углей горячих в горшке принести! Как же без печи? Околеем же все! Детки же у нас!
Гордей медленно повернул к жене перекошенное страхом и злобой лицо.
— Дура ты, баба, — выплюнул он. — Волос долог, да ум короток. К Семёну идти, говоришь? Да кто ж в здравом уме даст огонь в избу, откуда Домовой ушёл? Думаешь, он такой дурак? Все ж как поймут, что у нас очаг умер, так на порог не пустят! Побоятся, что скверна и по их дворам поползёт. Прокляты мы теперь для всей деревни.
Он тяжело поднялся, озираясь по сторонам. Тени в углах избы, похожие на скрюченные пальцы гнилых деревьев, ещё удлинились.
Взгляд Гордея метался по избе и вдруг остановился, потемнев от какой-то жуткой мысли.
Ивашка съёжился в своём углу, стараясь стать как можно меньше, и смотрел на дядю огромными, полными ужаса глазами.
Гордей перевел взгляд на Аксинью, потом на полати, где жались друг к другу их родные дети, а затем снова на худую, жалкую фигурку племянника. На ум пришло решение, жуткое. Животный инстинкт вытеснил остатки совести.
— Есть одно место, — глухо сказал Гордей. Звук его голоса в умирающей избе казался чужим. — За Чёрным оврагом, в глухомани, стоит старый починок. Мёртвая изба. Старики сказывали, люди оттуда ушли лет сто назад, от мора бежали. А Домового с собой не позвали, бросили там.
Аксинья перестала выть и уставилась на мужа.
— Говорят, одичал он там вконец, зверем лесным стал, — продолжал Гордей, не отрывая тяжёлого взгляда от Ивашки. — Но огонь бережёт. Дикий огонь, первородный. Ему Навь не страшна, потому как дух тот сам злее любой твари из Нави стал. Если принести оттуда уголёк — очаг заново родится.
— За Чёрный овраг? — запричитала Аксинья. — В такую-то метель? Да там волки! Да там лешаки хороводы водят! А коли сгинешь? На кого ж ты нас оставить хочешь, кормилец?!
— А я и не пойду, — буркнул Гордей. — А вот он... — толстый палец указал на мальчика. — Он пойдет.
Ивашка вздрогнул, будто его ударили кнутом. Сердце в худой груди зашлось таким частым стуком, что стало больно дышать. Идти в ночной лес? За овраг, куда даже днём охотники соваться боятся?
— Дяденька... — пролепетал мальчик, и из глаз его предательски покатились слезы. — Не гони... Я дорогу не знаю... Я же в снегу потону, сгину там...
— Найдёшь дорогу! — рявкнул Гордей. — Жить захочешь — найдёшь! На нашей шее сидишь, хлеб наш жрёшь! Вот и пришло время долг отдавать.
Он схватил мальчишку за шкирку, рывком поставил на ноги.
— Надевай зипун да валенки, а не то так пойдёшь!
Аксинья, поняв замысел мужа, тут же засуетилась. Она подскочила к печи, схватила небольшой глиняный горшок с толстыми стенками и крышкой.
— На вот, держи крепче! — она всучила горшок в дрожащие руки Ивашки.
Потом метнулась к столу и вытащила из-под рушника оставшуюся с обеда горбушку хлеба, уже успевшую зачерстветь.
— Всё, готово! На вот, шапку натягивай! — торопливо шептала она. — Дорога простая, не потеряешься. Дойдёшь до оврага, там по старой просеке прямиком к избе. В ноги духу упадёшь, уголёк выпросишь! Чай, пожалеет ребёнка-то!
Ивашка не сопротивлялся. Он знал, что молить о пощаде бесполезно. Эти люди уже принесли его в жертву. Он натянул старенький зипун с чужого плеча, подпоясался верёвкой. На ноги натянул старые, чужие валенки, в которые пришлось натолкать сена, чтобы они не сваливались.
Он замер у двери, тайно надеясь, что передумают они, ведь не чужой же он... Но дядя навис над ним тёмной глыбой.
— Слушай меня, дармоед, — сказал он, и в его голосе не было ни капли жалости. — Без дикого огня назад не возвращайся, на порог без него не пущу, околеешь под забором, как собачонка безродная. Понял?
Ивашка молча кивнул. Горло сдавило так, что он не смог бы произнести ни звука.
Дядя распахнул дверь, и в избу с диким, торжествующим рёвом ворвалась снежная буря. Ветер швырнул в лицо мальчика пригоршню ледяных игл. За порогом не было видно ни двора, ни заборов — только сплошная, крутящаяся, воющая белая тьма. Мир снаружи казался голодным зверем, открывшим огромную пасть.
Гордей с силой толкнул племянника в худенькую спину. Ивашка споткнулся о высокий порог и упал коленями в глубокий сугроб, чудом удержав горшок.
Тяжёлая дубовая дверь за его спиной захлопнулась с глухим стуком, отрезая путь назад. Тут же звякнул задвигаемый засов.
Мальчик остался один. Впереди лежал мёртвый, воющий лес. А за пазухой скреблась чёрствая горбушка хлеба и грела детскую душу одинокая красная рукавичка, ещё хранившая, как ему казалось, запах матушкиных рук. Больше у него не было ничего.