— Ты в курсе, что она не твоя?
— Что значит — не моя? — голос Андрея дрогнул, превратившись в хриплый шепот, пропитанный табачным дымом и дешевым виски. — Ты что, Сергеич? Катя моя жена. Законная. Штамп в паспорте.
— Законная, — кивнул мужчина напротив, откидываясь на спинку кожаного кресла, которое стоило больше, чем годовая зарплата Андрея. — Штамп есть. А вот долг — тоже законный. Ты проиграл. Крупно проиграл. И я принимаю ставку.
— Это была шутка, — Андрей попытался улыбнуться, но губы не слушались. Он помнил этот момент: карты, липкие от пота, тусклый свет подпольного клуба, запах дорогого парфюма и чужой наглой уверенности. Сергеич — Дмитрий Сергеевич Волохов — тогда рассмеялся, глядя на его флеш-рояль, и сказал: «Слабо на интерес? На твою бабу?» И Андрей, пьяный от выигрыша, от чувства собственного могущества, кинул карты на стол и крикнул: «Да без базара!»
— Шутки кончились, — Волохов поднялся. Он был старше лет на пятнадцать, подтянутый, в идеально сидящем пиджаке, с перстнем на мизинце, который переливался холодным огнем при каждом движении. — Завтра в семь. Я пришлю машину. Она соберет вещи или я сам помогу ей определиться?
— Слушай, ну есть же деньги, — Андрей вскочил, опрокинув пепельницу. Пепел разлетелся по столу, смешиваясь с пролитым виски. — Я найду. Я отдам. Ты же знаешь, у меня завод, я через полгода…
— Через полгода твой завод пойдет с молотка, если я не продлю кредитную линию, — Волохов говорил спокойно, даже лениво, как человек, который давно привык к тому, что мир крутится вокруг его желаний. — Я не нуждаюсь в твоих деньгах, Андрей. Мне нужны острые ощущения. А твоя Катя… Она очень острая. Я видел её на корпоративе. Такие женщины — редкость.
— Она не пойдет, — выдохнул Андрей, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он опустился обратно на стул, внезапно став маленьким, жалким, ненужным. — Она меня любит.
— Любит? — Волохов усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Андрей физически ощутил, как его раздавливают, как таракана. — Ты проиграл ее в карты, придурок. Какая, к черту, любовь? Завтра. В семь. Не заставляй меня ждать.
Он вышел, не оглядываясь, и дверь закрылась с мягким, почти ласковым щелчком, который прозвучал для Андрея как приговор.
Катя проснулась от того, что муж сидел на краю кровати и смотрел на неё. Не так, как обычно — сонно, щурясь и потягиваясь. А как-то по-новому. С отчаянием. С болью. С чем-то таким, что она не могла определить, но от чего внутри зашевелился холодный страх.
— Андрюш? — Она приподнялась на локте, щурясь от бледного утреннего света, пробивающегося сквозь дешевые тюлевые занавески. — Ты чего не спишь? Опять с мужиками своими до утра?
— Кать, — он взял её за руку, и пальцы у него были ледяные, хотя в спальне было тепло. — Слушай… у меня к тебе разговор.
— О господи, — она села, поправила выбившуюся из косы прядь русых волос, вздохнула. — Опять деньги? Говори, сколько. Я же говорила, не надо было ту машину брать, не по карману нам…
— Не в машине дело, — перебил он, и голос его сорвался. Он замолчал, уставившись в пол, где лежал её домашний халат — синий, в цветочек, застиранный до дыр на локтях. — Кать, я вчера… Я в карты играл.
— Ну и что? — Она зевнула, потянулась. — Ты всегда играешь. Выиграл хоть что-то или опять продул?
— Продул, — выдохнул он.
— Ну и ладно, — Катя начала выбираться из-под одеяла, намереваясь идти на кухню, заваривать кофе. — Сколько?
— Кать, постой, — он дернул её за руку, резко, больно, так что она охнула и села обратно. — Я проиграл не деньги.
Она замерла. Посмотрела на него. На его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на дергающуюся щеку.
— А что? — спросила она тихо, и в этом тихом вопросе было уже предчувствие катастрофы.
— Я… — он сглотнул, кадык дернулся. — Я поставил тебя на кон. И проиграл.
Тишина. Она длилась секунду, две, три. Катя смотрела на мужа, и её лицо не выражало ровным счетом ничего. Потом она медленно, очень медленно отвела его руку.
— Это шутка такая? — спросила она, и голос её был спокоен, даже слишком спокоен. — Андрей, это же шутка? Скажи, что шутка.
— Кать, я…
— Скажи, что это шутка, — повторила она, и в голосе появилась сталь. — Ты не мог. Ты же не идиот. Ты не мог проиграть жену в карты. Это девятнадцатый век на дворе, Андрей. Это… это бред.
— Это Волохов, — выдавил он. — Дмитрий Сергеевич. С завода. Он… он принял ставку. И он пришлет машину сегодня. В семь.
Катя встала. Медленно, словно ей было больно каждое движение. Она отошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло. За окном был их двор: качели, сломанные еще прошлым летом, песочница, заросшая бурьяном, серые панельные пятиэтажки.
— Волохов, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Это который… на корпоративе? Который на меня смотрел, как… как…
— Он сказал, что ты ему нравишься, — прошептал Андрей.
— И ты меня ему продал, — она обернулась. Глаза её были сухие, но Андрей знал эту её сухость. Это было страшнее слез. — Ты меня продал, как шлюху. За что? За какой выигрыш? Сколько ты там выиграть-то мог?
— Я не думал, что проиграю, — он вскочил, шагнул к ней, протянул руки, но она отшатнулась, как от прокаженного. — Кать, у меня был флеш-рояль! Понимаешь? У меня на руках были карты, которые выпадают раз в жизни! Я был уверен…
— Ты был уверен, что выиграешь чужую жизнь? — Она засмеялась, но смех этот был страшнее крика. — Ты был уверен, что можешь распоряжаться мной, как… как вещью?
— Это не так…
— А как? — она сорвалась на крик. — Как это называется, Андрей? Ты сел за стол с мужиком, который богаче тебя в сто раз, у которого связи, деньги, власть, и ты поставил против него меня! Меня! Свою жену! Ту, с которой ты девять лет прожил! Ту, которая с тобой в этой халупе мыкалась, когда твой завод рухнул! Ту, которая…
Она замолчала, потому что голос прервался. Андрей стоял посреди комнаты, и плечи его дрожали.
— Я не хотел, — прошептал он. — Я не знал, что он… что он примет. Он всегда смеялся над такими ставками. Я думал, он пошутит. Я думал, он скажет: «Да иди ты, идиот». А он…
— А он решил, что я — хороший приз, — Катя отвернулась к окну. — Да, Андрей? Я — приз.
— Не говори так! — он рванул к ней, схватил за плечи, развернул к себе. — Ты… ты для меня всё! Я люблю тебя!
— Любишь? — она смотрела ему прямо в глаза, и он не мог выдержать этого взгляда, опустил глаза. — Любящие мужья не проигрывают жён в покер. Любящие мужья выходят из-за стола, когда ставка становится их семьей. А ты… ты, Андрей, ты даже не задумался. Ты кинул карты и сказал: «Да без базара».
— Я исправлю, — зашептал он, целуя её руки, покрывая их быстрыми, жадными поцелуями. — Я поговорю с ним. Я… я найду деньги. Я отдам ему всё. Завод, квартиру, машину…
— Какую машину? — Она выдернула руки. — Ту, что у нас уже два года в ремонте? Или ту, которой нет? Завод? Андрей, твой завод — это две развалившихся мастерских и три старых станка. Ты сам говорил, что Волохов тебя разорит, если захочет.
— Тогда я… я…
— Что? — Она сложила руки на груди, и Андрей увидел в ней ту самую Катю, которую он когда-то любил — сильную, гордую, несгибаемую. — Что ты сделаешь? Убьешь его? Себя? Нас?
— Кать, прости, — он рухнул на колени, обхватил её ноги, прижался лицом к её бедру. — Прости меня, дурака. Я не знаю, что на меня нашло. Я был пьяный, я…
— Ты был пьяный, — повторила она, и в голосе её появилась странная, пугающая усталость. — Ты всегда пьяный, Андрей. Каждый вечер. Каждый выходной. Я думала, что это кризис, что пройдет. А это… это ты такой. И я…
Она замолчала, провела рукой по его волосам, и этот жест — почти ласковый, почти материнский — заставил его зарыдать в голос.
— Я люблю тебя, — повторял он, захлебываясь слезами. — Я без тебя не могу. Ты не уходи. Не уходи к нему. Я что-нибудь придумаю.
— А если не придумаешь? — спросила она тихо. — Если он пришлет машину в семь, и ты просто… отпустишь меня? Скажешь: «Иди, Катя, иди к дяде, он богатый, он тебе купит новую жизнь»?
— Нет! — он поднял на неё заплаканное лицо. — Я не отпущу!
— Ты уже отпустил, — она отстранилась, подошла к шкафу, открыла дверцу. — Там, за карточным столом. Ты уже отдал меня. И ты даже не понял, что сделал, пока он не сказал.
— Я всё исправлю, — он поднялся с колен, вытер лицо рукавом. — Я пойду к нему сейчас. Я… я скажу, что это была ошибка.
— Ты думаешь, он тебя послушает? — Она достала с полки свою единственную хорошую кофту — черную, водолазку, которую носила только по праздникам. — Ты думаешь, такой человек, как Волохов, прощает долги? Или отказывается от того, что ему причитается?
— Тогда я… я убью его, — прошептал Андрей, и в его голосе была такая искренняя, такая отчаянная злоба, что Катя на секунду поверила.
— Убьешь, — она усмехнулась, и усмешка эта была горькой. — И сядешь. А я останусь одна. Или пойду к нему, потому что тебя посадят, и мне не на что будет жить. Хороший план.
— Кать, ну что ты хочешь? — он ударил кулаком по стене, и штукатурка осыпалась мелкой крошкой. — Я не знаю, что делать! Я не знаю, как это исправить!
— А никак, — она надела водолазку, поправила волосы перед маленьким зеркалом, которое висело на двери. — Ты уже всё сломал. Теперь я должна думать, что делать дальше.
Она вышла в коридор, прошла на кухню. Андрей поплелся за ней, как побитый пес, и остановился в дверях, глядя, как она ставит чайник, достает из шкафа две чашки — ту, с трещиной, и ту, с отбитой ручкой, потому что целых в доме уже не осталось.
— Ты что, собралась к нему? — Спросил он, и голос его был тонкий, чужой.
— Я собралась пить кофе, — ответила она, не оборачиваясь. — А потом… потом я позвоню адвокату.
— Адвокату? — он опешил. — Зачем?
— Чтобы развестись с тобой, — сказала она, и эти слова упали между ними, как приговор. — Я не собираюсь быть вещью, которую можно передавать из рук в руки. Я не игрушка. Я не товар. Я человек, Андрей. Ты об этом забыл, но я помню.
— Развестись? — Он шагнул к ней, схватил за руку, сжал так, что она поморщилась. — Ты не можешь развестись! Ты моя жена!
— А ты мой муж, — она выдернула руку, и на запястье остались красные пятна. — Который меня продал. Скажи, Андрей, какой судья оставит жену с таким мужем?
— Я не продавал! — Заорал он. — Я проиграл! Это была игра!
— А какая разница? — она повернулась к нему, и он увидел в её глазах то, чего боялся больше всего — не ненависть, не злость, а пустоту. — Результат один. Ты меня больше не имеешь. Никак. Ни как жену. Ни как собственность. Никак.
— Кать, я прошу, — он снова попытался её обнять, но она отступила, уперлась спиной в холодильник. — Не делай этого. Дай мне шанс.
— Шанс? — Она покачала головой. — А мне ты дал шанс? Ты спросил меня, хочу ли я быть ставкой? Ты спросил меня, готова ли я идти к чужому мужику? Нет. Ты просто кинул карты на стол и сказал: «Да без базара». Вот и всё. Вот и вся моя цена.
Чайник закипел, и пар заструился вверх, окно запотело. Катя выключила плиту, но кофе наливать не стала. Стояла, глядя в мутное стекло, и молчала.
Андрей тоже молчал. Он смотрел на её спину, на халат в цветочек, который она набросила поверх водолазки, на её волосы, выбившиеся из косы, и понимал, что мир, который он строил девять лет, рушится. И что он сам, своими руками, разобрал его по кирпичику, карта за картой, стакан за стаканом.
— Во сколько он машину пришлет? — Спросила Катя, не оборачиваясь.
— В десять, — прошептал Андрей.
— Сейчас семь, — она кивнула на часы над дверью. — Значит, у меня есть десять часов.
— Что ты будешь делать? — Он шагнул к ней, остановился, боясь подойти ближе.
— Я буду собирать вещи, — сказала она. — Свои вещи. И уйду.
— К нему? — голос его сорвался на фальцет.
— Нет, — она обернулась, и в глазах её блеснуло что-то — не слезы, нет, что-то другое, твердое, как алмаз. — От тебя. К маме. А с ним… с ним я сама разберусь.
— Кать, не надо, — он шагнул, упал перед ней на колени, обхватил её ноги, и она почувствовала, как он дрожит. — Не уходи. Я всё исправлю. Я найду деньги. Я пойду к Волохову, скажу, что это была ошибка. Я…
— Встань, — сказала она. — Встань, Андрей. Не унижайся.
— Я без тебя не могу, — он поднял на неё мокрое лицо. — Ты же знаешь.
— Знала, — она высвободилась, отошла к столу, села на табуретку, которая качалась, потому что одна ножка была короче. — Я знала много чего. Что ты хороший. Что ты меня любишь. Что мы справимся. А теперь я знаю, что ты проиграл меня в покер, как последний лох.
— Кать…
— Хватит, — она подняла руку, и он замолчал. — Хватит плакать. Хватит просить. Сделай мне кофе. И пойдем собирать мои вещи.
Он поднялся с колен, шатаясь, как пьяный, подошел к плите, взял чайник. Руки его тряслись, и кипяток пролился на столешницу.
— Ты куда пойдешь? — Спросил он, не глядя на неё.
— К маме, — повторила она. — А потом… потом я позвоню Волохову.
— Зачем? — он обернулся, и в глазах его был страх.
— Чтобы сказать ему, что я — не вещь, — она взяла чашку с трещиной, поднесла к губам, но пить не стала. — И что если он хочет со мной поговорить, пусть приходит к маме и говорит, как с человеком. А не присылает машину за вещью.
— Он не придет, — выдохнул Андрей. — Такие, как он, не ходят.
— Значит, я свободна, — она поставила чашку, и та качнулась на неровном столе. — А если придет… значит, я поговорю с ним сама. И сама решу, что делать.
— Что ты можешь решить? — Он сел напротив, и лицо его было серым, как у покойника. — Он богатый. У него власть. Он…
— Он мужик, который захотел женщину, — перебила Катя. — А женщина — это не козырная карта, Андрей. Это человек. И если он этого не поймет, то я ему объясню.
— А если он не поймет? — прошептал Андрей. — Если он… если он заставит?
— Как? — Она усмехнулась. — Силой? У нас полиция. У нас законы. Или ты думаешь, что в двадцать первом веке можно украсть чужую жену и никто ничего не сделает?
— Он может… — Андрей замялся, подбирая слова. — Он может купить полицию. Он может…
— Тогда пусть покупает, — Катя встала. — И пусть попробует. А я буду бороться. Я не собираюсь сдаваться. Не после того, как меня сдал собственный муж.
Она вышла из кухни, и Андрей услышал, как открылся шкаф в спальне, как зашуршали вещи. Он сидел за столом, глядя в свою чашку с отбитой ручкой, и чувствовал, как жизнь утекает сквозь пальцы, как вода, и ничего, совсем ничего он не может с этим сделать.
В дверь позвонили в двенадцать. Андрей вздрогнул, подскочил, как ужаленный. Катя вышла из спальни — она уже успела сложить в старый чемодан свои джинсы, свитера, ту самую черную водолазку, которую надела утром, несколько книг, фотографии.
— Я открою, — сказал Андрей, и в голосе его была паника.
— Сядь, — приказала Катя. — Это мама. Я ей позвонила.
Она прошла в коридор, отодвинула крючок, открыла дверь. На пороге стояла Ольга Петровна — невысокая, крепкая женщина лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и острым, цепким взглядом. Она была в своем рабочем пальто, вязаном платке и держала в руках большую сумку, из которой торчала буханка хлеба.
— Дочка, — сказала она, входя и сразу оглядывая коридор, прихожую, дверь в спальню. — Что случилось? Ты по телефону как-то странно говорила.
— Мам, — Катя обняла её, и только сейчас, в материнских объятиях, позволила себе на секунду расслабиться, почувствовать, как дрожат плечи, как наворачиваются слезы. — Мам, я ухожу от Андрея.
— Уходишь? — Ольга Петровна отстранилась, посмотрела на дочь, потом перевела взгляд на Андрея, который стоял в дверях кухни, бледный, растерянный, жалкий. — Это он тебя обидел? Бил?
— Нет, — Катя вытерла глаза, взяла себя в руки. — Хуже.
— Что может быть хуже? — Мать нахмурилась, прошла в кухню, поставила сумку на стол, села на табуретку, глядя на зятя в упор. — Андрей, что ты сделал?
Андрей молчал. Он стоял, опустив голову, и казался маленьким мальчиком, которого поймали на краже конфет.
— Он проиграл меня в карты, — сказала Катя, и слова эти прозвучали так дико, так нелепо в этой маленькой кухне, с обоями в цветочек и качающимся столом, что Ольга Петровна даже не поняла сначала.
— Что проиграл? — Переспросила она.
— Меня, — Катя села напротив матери, и голос её был ровным, будто она говорила о чем-то обыденном. — В покер. Вчера. Какому-то Волохову с завода.
Ольга Петровна медленно повернулась к Андрею. Взгляд её был тяжелым, давящим, и Андрей, не выдержав, опустился на табуретку рядом, закрыл лицо руками.
— Это правда? — Спросила мать, и голос её звучал так, будто она выносила приговор.
— Правда, — Прошептал Андрей.
— И ты, — Ольга Петровна поднялась, и ростом она была невысока, но сейчас казалась великаншей, — ты, такой-сякой, проиграл мою дочь, как последний игрок, как пропойца, как…
— Мам, — Катя остановила её. — Не надо. Я уже всё сказала. Я ухожу.
— Уходишь, — мать кивнула, перевела дыхание. — Правильно. Собирай вещи. Я помогу.
— Я уже собрала, — Катя кивнула в сторону спальни. — Там чемодан.
— Тогда идем, — Ольга Петровна взяла дочь за руку. — Нечего тут сидеть.
— Подождите, — Андрей вскочил, загородил проход. — Вы не можете просто так взять и уйти. Это… это мой дом. Она моя жена.
— Дом? — Ольга Петровна усмехнулась, оглядываясь на облезлые стены, на старую плиту, на вечно капающий кран. — Ты называешь это домом? Ты мою дочь сюда привел, в эту конуру, обещал золотые горы. А сам? Сам проиграл её в карты!
— Я всё исправлю, — забормотал Андрей. — Я…
— Хватит, — Катя подняла руку. — Я уже слышала. Ты ничего не исправишь. Ты проиграл меня. Значит, я сама теперь решаю свою судьбу.
Она вышла в спальню, взяла чемодан, и мать помогла ей донести его до прихожей. Андрей стоял в дверях кухни, глядя, как они собираются, и чувствовал, что всё — финал, и обратной дороги нет.
— Кать, — позвал он, когда она уже взялась за ручку двери. — Кать, подожди.
Она обернулась. В глазах её не было злобы. Была только усталость и что-то еще, что он не мог прочитать.
— Если ты уйдешь, — сказал он, и голос его дрожал, — я… я не знаю, что со мной будет.
— А я, Андрей, не знаю, что будет со мной, — ответила она. — Но одно я знаю точно: я больше никогда не буду вещью. Ни твоей. Ни чьей-либо еще.
Она открыла дверь, и они вышли — мать и дочь, — и дверь закрылась с тем же мягким щелчком, который Андрей уже слышал сегодня, и этот щелчок показался ему эхом того, другого, который поставил точку в его жизни.
Он остался один в пустой квартире, где пахло кофе и ее духами, и понял, что проиграл всё. Не вчера. Не сегодня. А давно, много лет назад, когда впервые взял в руки карты, когда впервые сказал «да без базара», когда впервые поставил на кон не деньги, а что-то большее. И проиграл.
Катя с матерью ехали в автобусе, и город за окном плыл серой, унылой лентой. Ольга Петровна молчала, давая дочери время прийти в себя. Катя сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на знакомые улицы, по которым ходила когда-то с Андреем, держась за руки, и казалось, что вся жизнь впереди, и ничего, кроме счастья, их не ждет.
— Мам, — сказала она вдруг, — а ты знаешь Волохова?
— Кого? — Мать нахмурилась.
— Волохова. Дмитрия Сергеевича. Того, кому Андрей меня проиграл.
— Слышала, — Ольга Петровна кивнула. — Директор завода. Богатый. Властный. Жена у него умерла лет пять назад, с тех пор один. Говорят, бабник.
— Я знаю, — Катя вздохнула. — Он меня на корпоративе видел. Смотрел так… как кот на сметану.
— И ты к нему пойдешь? — Мать повернулась к ней, и в глазах её был страх.
— Нет, — Катя покачала головой. — Я ему позвоню. Скажу, что я не вещь. Что если он хочет со мной говорить, пусть приходит, как к человеку. А если нет… то и нет.
— А если придет? — Спросила мать тихо.
— Тогда поговорю, — Катя пожала плечами. — Посмотрю, что он за человек.
— Ты осторожнее, дочка, — Ольга Петровна взяла её за руку, сжала. — Такие люди… они не привыкли, чтобы им отказывали.
— А я не привыкла, чтобы меня продавали, — ответила Катя. — Так что мы квиты.
Они замолчали, и автобус покачивался на ухабах, везя их в другой район, где жила Ольга Петровна в своей маленькой, но уютной двушке, где пахло пирогами и старой мебелью, где было безопасно и спокойно. Но Катя знала, что спокойствие это — временное. Что вечером, в семь, за ней приедет машина, и водитель будет ждать, и когда не дождется, позвонит Волохову. А Волохов… Волохов решит, как быть дальше.
И она вдруг поняла, что не боится. Не боится этого разговора. Не боится этого человека. Потому что хуже, чем предательство мужа, с ней уже случилось. И теперь ей терять нечего. Кроме себя самой. А себя она терять больше не собиралась. Ни за какие карты. Ни за какие деньги. Ни за какие обещания.
Она достала телефон, нашла в записной книжке номер, который дал ей Андрей когда-то, «на всякий случай». Волохов Дмитрий Сергеевич. Набрала. Трубку сняли после второго гудка.
— Слушаю, — голос был низкий, спокойный, с ленцой.
— Дмитрий Сергеевич? — спросила Катя, и голос её не дрогнул. — Это Катя. Жена Андрея. Того самого.
— Знаю, — в голосе послышалась усмешка. — Слушаю вас, Катя.
— Я звоню, чтобы сказать: в семь я к вам не приеду, — сказала она. — Я не вещь. Я человек. И если вы хотите со мной говорить, Вы приедете к моей матери. И мы поговорим, как два взрослых человека. А если нет… то считайте, что Ваша ставка не состоялась.
В трубке повисла тишина. Катя ждала, чувствуя, как колотится сердце, но голос держала ровно.
— Вы смелая, — сказал наконец Волохов, и в голосе его не было злости. Было удивление. И что-то еще, похожее на уважение. — Адрес скажете?
Катя продиктовала адрес, коротко, четко, как на допросе.
— Буду в восемь, — сказал Волохов и положил трубку.
Катя убрала телефон, посмотрела на мать, которая смотрела на неё с тревогой и гордостью.
— Приедет, — сказала Катя. — В восемь.
— Ты уверена, что хочешь этого? — спросила мать.
— Нет, — честно ответила Катя. — Но я хочу быть свободной. А для этого нужно смотреть правде в глаза. И людям тоже.
Она посмотрела в окно, на серое небо, на панельные дома, на редких прохожих, и подумала о том, что жизнь ее разделилась на «до» и «после». До вчерашнего вечера, когда муж, которого она любила, проиграл ее в покер. И после сегодняшнего утра, когда она проснулась и поняла, что больше никогда не будет чьей-то вещью. И она не знала, что принесет ей этот вечер, этот разговор с Волоховым, эта новая жизнь, в которую она вступала, как в холодную воду, но знала одно: назад дороги нет. И она не вернется. Никогда.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)