Ключ повернулся в замке ровно в девять вечера, когда я только села с чаем после двенадцатичасовой смены. Свекровь влетела первой, Серёжа — следом, с виноватым лицом.
— Вот она, голубушка! — Тамара Ивановна скинула туфли прямо на мой коврик. — Расселась тут, как хозяйка!
Я молчала. Чай обжигал губы, но я продолжала пить — медленно, глядя в окно. За стеклом горел фонарь, освещая пустую детскую площадку.
— Мама, ну зачем ты… — начал Серёжа.
— Молчи! — отрезала она. — Три года я терплю эту выскочку. Думаешь, не вижу, как она на меня смотрит? Губы кривит!
Я поставила чашку. Фарфор звякнул о блюдце — громче, чем хотелось.
— Тамара Ивановна, — сказала я ровно, — вы бы хоть позвонили. Предупредили.
— Позвонила! — она всплеснула руками. — В своё жилье — позвонила! Серёжа, объясни ей, что квартира общая. Наша с тобой.
Вот оно. Три года мы ходили вокруг этого разговора, как вокруг ямы на тротуаре — все видят, все обходят, никто не говорит вслух.
Квартира была моя. Моя единственная. Я купила её на деньги от продажи маминой однушки — той самой, где росла, где мама умерла от рака, оставив мне сто двадцать квадратных метров воспоминаний и справку о собственности. Я продала быстро, почти за бесценок, потому что не могла там находиться. Каждый угол кричал её голосом.
Серёжа переехал ко мне через полгода после свадьбы. Прописала его сразу — любила же. Думала, это правильно. Семья.
— Серёж, — я посмотрела на мужа. — Скажи.
Он стоял у двери, мял в руках пакет с продуктами. На пакете была реклама супермаркета — яркая, глупая, про скидки на йогурты.
— Ну… мам, вообще-то… — он переминался с ноги на ногу. — Квартира на Лену оформлена.
— Как оформлена?! — Тамара Ивановна побагровела. — Ты же говорил, наша! Общая!
Тишина легла между нами, как стекло. Я видела, как Серёжа глотает воздух, как дёргается его кадык. Он врал матери три года. Или просто не уточнял — а она сама додумала удобную версию.
— Я не говорил, — выдавил он. — Ты сама решила.
— Выметайся из дома, фифа! — свекровь шагнула ко мне, ткнув пальцем в грудь. — Моего сына обманула, квартиру отжала!
Я встала. Медленно. Чашка осталась на столе — недопитая, с кругами чая на донышке.
— Тамара Ивановна, — я говорила тихо, но каждое слово отдавалось в висках, — это моя квартира. Я купила её на мамины деньги. Серёжа здесь прописан, потому что я его прописала. Но собственник — я.
— Врёшь!
— Документы в сейфе, — я кивнула на шкаф. — Хотите, покажу?
Она смотрела на меня, тяжело дыша. Серёжа молчал. Пакет с продуктами съехал на пол — оттуда выкатился апельсин, покатился к её ногам. Она пнула его, и он стукнулся о плинтус.
— Серёжа, — сказала она, не оборачиваясь, — собирайся. Поедешь ко мне.
— Мам…
— Собирайся!
Он посмотрел на меня. В его глазах была мольба — о чём? Чтобы я остановила? Разрешила остаться? Сказала, что всё в порядке?
Я промолчала.
Серёжа ушёл в спальню. Я слышала, как он открывает шкаф, как шуршит пакет, куда он складывает вещи. Тамара Ивановна стояла посреди комнаты — чужая, с перекошенным лицом, в дешёвой кофте с катышками.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Таких, как ты, всегда бросают.
— Может быть, — я пожала плечами. — Но не из моего дома.
Серёжа вышел с сумкой. Она была полупустая — он взял только футболки и джинсы, даже бритву забыл на полке в ванной.
— Лен, — начал он.
— Иди, — я отвернулась к окну.
Дверь хлопнула. Я услышала, как они спускаются по лестнице — свекровь что-то говорила громко, возмущённо, Серёжа молчал. Потом хлопнула дверь подъезда, и стало тихо.
Я вернулась к столу. Чай остыл. На блюдце плавали чаинки — тёмные, разбухшие. Я вылила всё в раковину, сполоснула чашку. Вода была холодная, обжигала пальцы наоборот — ледяным ожогом.
Серёжа вернулся через неделю. Позвонил в дверь, как гость.
— Можно? — спросил он с порога.
Я пропустила его. Он прошёл на кухню, сел на тот же стул, где сидела его мать.
— Мама сказала, что ты должна извиниться, — начал он. — За грубость.
Я засмеялась. Коротко, зло.
— Серьёзно?
— Ну… она старше. Ты должна была уважить.
— В моей квартире, — уточнила я, — которая, по её мнению, общая?
Он молчал. Потом достал из кармана скомканную бумажку — список, написанный её рукой. Я узнала почерк — старомодный, с завитушками.
— Она составила график, — сказал Серёжа. — Когда она будет приезжать. По выходным, например. Чтобы всем было удобно.
— Нет, — сказала я.
— Лен…
— Нет.
Он сложил бумажку обратно. Пальцы дрожали.
— Она моя мать.
— Знаю.
— Я не могу её бросить.
— Не бросай, — я встала, открыла дверь. — Живи с ней.
Он ушёл тихо. Без скандала, без хлопка дверью. Просто встал и вышел, ссутулившись, как старик.
Развод оформили через два месяца. Серёжа не претендовал на квартиру — его мать требовала, но адвокат объяснил: куплена до брака, на личные средства. Серёжа расписался на всех бумагах молча, не глядя мне в глаза.
Я живу одна уже полгода. Квартира большая, пустая. Иногда я завариваю чай и сижу у окна, глядя на фонарь. Он горит каждый вечер — ровно, спокойно, освещая площадку, где никто не играет.
На полке в ванной до сих пор стоит Серёжина бритва. Я не выбросила. Не знаю, зачем оставила — может, как напоминание. Что любовь не всегда сильнее страха. Что иногда человек выбирает не тебя.
Тамара Ивановна прислала мне сообщение на прошлой неделе. «Серёжа скучает. Приезжай, поговорим, как взрослые люди».
Я не ответила.