РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Утро выдалось морозное и ясное. Солнце только-только показалось из-за сопки, и его первые лучи ударили в заиндевевшие окна, зажгли в каждой ледяной прожилке радугу. Светка проснулась оттого, что мать тронула её за плечо.
— Вставай, дочка. Пора.
Марфа была уже одета, в тёмном платье и белом платке, и лицо у неё было строгое, сосредоточенное, но глаза блестели. Светка села на постели, огляделась. В углу перед иконой теплилась лампадка, на столе стоял каравай, завернутый в чистое полотенце, и две свечи.
— Умывайся, — сказала мать. — Я тебя причешу.
Вода в рукомойнике была ледяная, с тонкой коркой льда. Светка умылась, и мороз пробежал по коже, но сон ушёл сразу. Она вытерлась, подошла к зеркальцу — маленькому, мутному, которое держала на божнице. В зеркале отразилось её лицо — заспанное, но уже улыбающееся.
Марфа расплела ночную косу, начала расчёсывать волосы, длинные, густые, до пояса. Гребень скользил легко, и Светка чувствовала, как материнские руки осторожно, почти благоговейно перебирают пряди.
— Красавица ты у меня, — тихо сказала Марфа. — Всегда была красавицей.
— Мам, — Светка хотела что-то сказать, но горло сжалось.
— Молчи. — Мать положила руки ей на плечи. — Сегодня тебе говорить не надо. Сегодня ты — невеста. Всё за тебя скажут другие.
Она заплела косу, вплела в неё алую ленту — не девичью, а особенную, свадебную. Потом надела на Светку белую кофту с вышивкой, что сама шила к этому дню, и тёмную юбку, в складку. Поверх — полушубок, подбитый овчиной.
— Готова? — спросила Марфа.
— Готова, — ответила Светка, и голос её прозвучал твёрдо.
****
У Завьяловых в это же время было не тише. Пелагея Никитична встала затемно, растопила печь, поставила пироги. Нюрка помогала ей, но то и дело отвлекалась: подбегала к окну, смотрела на улицу, пританцовывала на месте.
— Угомонись, — говорила мать. — Не ровен час, упадёшь.
— Мам, сегодня свадьба! — Нюрка кружилась по избе. — Егор женится! Светка к нам переезжает!
— Знаю, знаю. — Пелагея Никитична улыбнулась, но тут же посерьёзнела. — Ты лучше поди брату помоги. Он в горнице одевается.
Нюрка заглянула в новую горницу. Егор стоял перед маленьким зеркальцем, прилаживая на рубаху пояс. Увидев сестру, смутился.
— Чего вылупилась?
— Ничего, — Нюрка обошла его кругом. — Хорош. Только рубаху не так заправил.
Она поправила, отряхнула плечи.
— Витька-то приехал? — спросил Егор.
— Вчера вечером. Я видела, как он у деда Архипа остановился. Гармошку привёз, городскую.
Егор оживился. Витька — Виктор Горелов — был его другом с детства. Два года назад уехал в город к тётке, учился там на слесаря, но в деревню приезжал часто. С ним было весело: он рассказывал про город, про кино, про электричество, и сам был такой бойкий, что за ним не угнаться.
— Хорошо, что приехал, — сказал Егор. — Без него свадьба не свадьба.
— А он тебе гостинец привёз, — Нюрка хитро прищурилась. — Я видела, сверток большой.
— Какой?
— А вот узнаешь.
В сенях послышались шаги, и голос Матвея:
— Готовы там? Скоро ехать.
****
Свадебный поезд тронулся, когда солнце поднялось уже высоко. Сани были украшены разноцветными лентами, дуга на Воронке вычищена до блеска, и сам конь шёл гордо, вскидывая голову. Матвей правил, Егор сидел рядом, а позади, на сене, укрытые тулупом, ехали Нюрка и приехавший накануне гармонист, дядя Коля с Нижней.
Скрип полозьев разносился по всей деревне. Соседи выходили на крыльцо, крестили жениха, кидали вслед горсти пшеницы — чтобы жили богато.
— С Богом! — кричали со всех сторон.
Витька — высокий парень в городском пальто и кепке — стоял у ворот Завьяловых и махал рукой. Он приехал накануне вечером, привёз с собой гармошку, которую обещал Нюрке показать, и какой-то свёрток, о котором все гадали.
У Потаповых уже ждали. Светка сидела на лавке под образами, Марфа рядом, Антип — у порога. В избе было полно народу — соседки, родственники из ближних деревень, старухи, которые пришли «поглядеть на невесту».
Когда сани остановились у ворот, Антип вышел на крыльцо. Вид у него был торжественный, хотя в глазах стояла влага.
— С чем пришли? — спросил он по обычаю.
— С добром, — ответил Матвей, слезая с саней. — Невесту забирать.
— А выкуп?
— А какой выкуп просишь?
— А такой, чтобы знали: не задаром отдаём, а в хорошие руки.
Начался шуточный торг. Соседи подшучивали, Антип важничал, Матвей хмурился для виду. Витька, стоявший в толпе, крикнул:
— Давай, Матвей Ильич, не скупись! Невеста вон какая!
Засмеялись все. Матвей протянул Антипу штоф, тот взял, кивнул.
— Проходите. Сватайте.
В избе было жарко натоплено, пахло пирогами, хлебом, хвоей — Марфа набросала на пол еловых веток. Светка сидела под образами, опустив глаза. На ней был белый платок, тот самый, что подарил отец, и в косе алела лента.
Егор вошёл, переступил порог, и, увидев её, остановился. Она подняла глаза, и он забыл всё, что говорили ему — и отец, и мать, и Витька. Только она была перед ним — вся в белом и алом, как заря.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она.
Марфа подвела их к столу, дала в руки зажжённые свечи. Священника в Хомуте не было, но дед Архип, самый старый и уважаемый, прочитал молитву. Потом родители благословили: Матвей и Пелагея Никитична с одной стороны, Марфа и Антип — с другой. Каравай разрезали пополам — кому какая часть достанется, тот и главным в доме будет. Егор взял свою половину, Светка — свою, и обменялись.
— Теперь муж и жена, — сказал дед Архип.
Грянула гармошка. Витька, перехватив у дяди Коли, заиграл так, что стёкла задрожали. Нюрка пустилась в пляс, за ней — молодёжь. Старухи крестились, улыбаясь, мужики чокались, пили за молодых.
— Горько! — закричал кто-то.
Егор наклонился к Светке, и она, смущаясь, прикрыла глаза. Поцелуй вышел коротким, робким, но по избе прокатилось одобрительное «о-го-го!».
****
Пир у Потаповых шёл до вечера. Столы ломились от угощения: пироги с рыбой и брусникой, студень, жареный поросёнок, соленья, брага, и для молодых — медовуха. Витька играл на гармошке, сменяя дядю Колю, и на его игру сбежались все от мала до велика.
Нюрка была счастливее всех. Она носилась по избе, разносила гостям угощение, подливала брагу, а когда Витька заиграл частушки, выскочила в круг, отбивая дробь ногами.
— Эх, подружки, вы мои! — пела она, и голос её звенел, как колокольчик.
Витька смотрел на неё, улыбаясь, и играл всё задорнее.
— А ты, городской, плясать умеешь? — крикнула ему Нюрка.
— А то! — Витька отложил гармошку, вышел в круг, и пошёл выделывать коленца — не по-деревенски, а как-то по-особенному, пристукивая каблуками и прихлопывая ладонями. Народ ахнул, захлопал.
— Вот это городская штучка! — смеялся Матвей.
— А он у нас молодец, — заметил Антип, кивая на Витьку. — Из города, а свой.
Егор и Светка сидели за отдельным столиком, не сводя друг с друга глаз. Он держал её руку под скатертью, и она чувствовала, как горячи его пальцы.
— Не боишься? — спросил он тихо.
— Чего?
— Жизни. Вместе.
Она посмотрела на него, на его лицо — молодое, серьёзное, с морщинкой на лбу, которую он иногда хмурил, когда думал о чём-то важном.
— С тобой — не боюсь, — ответила она.
К вечеру, когда стемнело, стали собираться переезжать к жениху. Обычай требовал: невеста должна войти в новый дом до полуночи. Светку укутали в тёплую шаль, посадили в сани, и поезд тронулся. Впереди ехал Егор, правил Воронком, рядом с ним сидела Светка, сзади — гости, с гармошкой, с песнями.
Ночь была ясная, звёздная. Луна висела над тайгой, и снег искрился так, что казалось — едешь по серебру. Мороз пощипывал щёки, но Светке было жарко от счастья.
— Эх, раззудись, плечо! — запел Витька, и все подхватили:
— Эх, размахнись, рука!
Песня летела над деревней, и в окнах зажигались огни — люди выходили на крыльцо, крестили проезжающих.
У Завьяловых было всё готово. Пелагея Никитична встретила молодых с хлебом-солью, перекрестила, пустила в дом. Егор перешагнул порог, держа Светку за руку, и она шагнула следом.
Новая горница была чисто выметена, на лавках лежали вышитые ряднины, на столе — свеча в подсвечнике. Пахло деревом, мятой и ещё чем-то сладким — может быть, мёдом, может быть, просто счастьем.
— Вот твой дом, — сказал Егор, и голос его дрогнул.
Светка огляделась, провела рукой по стене, по гладкому бревну.
— Наш дом, — поправила она.
Гости, оставив молодых, прошли в большую избу, где был накрыт второй стол. Нюрка, суетливая и счастливая, таскала пироги, перекликалась с Витькой, который, отложив гармошку, помогал ей. Пелагея Никитична, взглянув на них, только головой покачала — молодость, она и есть молодость.
— А ты, Витька, как в городе? — спросила она, подавая ему миску.
— Нормально, тётя Пелагея. Учусь. А летом, может, вернусь. Скучно там без деревни.
— Скучно, — согласилась она. — А у нас вон — свадьба. Хорошо гуляем.
— Хорошо, — улыбнулся Витька и взглянул на Нюрку, которая в этот момент спорила с соседкой о чём-то весёлом. — У вас тут всегда хорошо.
****
Поздно вечером, когда гости разошлись, в избе Завьяловых стало тихо. Матвей с Пелагеей Никитичной ушли в свою половину, Нюрка устроилась на печи, притворяясь спящей, но сама прислушивалась к каждому шороху.
В горнице горела свеча. Светка сидела на лавке, положив руки на колени, и смотрела на огонь. Егор сел рядом, молчал.
— Чего ты? — спросила она.
— Боюсь, — признался он. — Счастья боюсь. Как бы не спугнуть.
Она взяла его руку, прижала к своей щеке.
— Не спугнёшь. Я здесь. Я теперь твоя.
Он обнял её, и она почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Свеча мигнула, тени заплясали по стенам, и в их танце угадывались и колосья, и листья, и река, что течёт подо льдом.
— Жизнь, как река, — прошептала Светка, вспомнив свои слова. — Течёт себе.
— И мы поплывём, — ответил Егор. — Вместе.
Над деревней Хомута висела луна, и звёзды горели ярко, рассыпая по снегу голубые искры. В тридцати дворах догорали огни, засыпали люди, утомлённые свадебным весельем. А в доме Завьяловых начиналась новая жизнь — та, которую они ждали так долго и которая теперь казалась бесконечной, как сама тайга, как река подо льдом, как звёзды над головой.
Нюрка, притворявшаяся спящей, улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Ей снилось что-то хорошее — может быть, лето, может быть, город, а может быть, просто светлая, добрая дорога, по которой можно идти долго-долго, не зная устали.
****
После свадьбы жизнь в доме Завьяловых потекла по-новому, но так, будто так было всегда. Светка быстро вошла в хозяйство, и Пелагея Никитична, сначала присматривавшая за ней исподволь, скоро перестала замечать, что невестка — не дочка. Вместе они управлялись по дому споро, без лишних слов. Светка вставала затемно, раньше всех, и, пока Егор возился в конюшне с лошадьми, уже топила печь, ставила тесто, доила Зорьку.
— Ты бы поспала ещё, — говорила ей свекровь. — Молодая всё-таки.
— Высплюсь, — отвечала Светка. — Дело не ждёт.
Пелагея Никитична только головой качала, но в душе радовалась: хорошую невестку Бог послал.
Матвей тоже приглядывался, но молчал. Однажды за ужином, когда Светка подала ему миску со щами, он крякнул и сказал:
— Спасибо, дочка. Хорошо готовишь.
Светка вспыхнула, а Егор, сидевший рядом, улыбнулся. Это было первое похвальное слово от отца, и оно значило больше, чем долгие разговоры.
Нюрка же и вовсе привязалась к Светке. Они вместе шили, пряли, по вечерам, когда работа кончалась, садились рядком и вышивали. Нюрка училась у Светки узорам — тем самым, что вышивала та на рушниках: алые маки, васильки, колосья.
— А тебя кто учил? — спросила как-то Нюрка.
— Мать, — ответила Светка. — Она у меня мастерица. Всю жизнь вышивает.
— А покажи мне тот узор, с листьями.
— Покажу. Только терпение надо.
— А у меня его нет, — вздыхала Нюрка. — Я всё быстро хочу.
— Быстро — не значит хорошо, — наставляла Светка. — Жизнь она не терпит спешки.
Нюрка задумывалась, потом принималась за иглу, и постепенно у неё стало получаться. Первый свой рушник — с васильками по краю — она вышила к Рождеству и подарила матери. Пелагея Никитична всплакнула, приняла, поцеловала дочку.
****
Витька, друг Егора, остался в деревне дольше, чем собирался. Говорил, что в городе каникулы, а спешить некуда. Но Нюрка подозревала, что он остался из-за неё. Витька часто заходил к Завьяловым: то дрова поколоть, то лошадь помочь вычистить, то просто посидеть, поговорить. С Егором они вспоминали детство, лазили на охоту — ставили капканы на зайцев, проверяли силки. А по вечерам Витька брал гармошку, и в избе Завьяловых начинались песни.
Нюрка в такие вечера садилась в уголок, делала вид, что вышивает, а сама слушала. Витька играл не только деревенское, но и городское: «Брызги шампанского», «Рио-Риту», что-то модное, от чего у Нюрки начинало сладко щемить в груди.
— А ты научи меня, — попросила она однажды, когда они остались вдвоём в горнице.
— Чего? — Витька удивился.
— Играть. Ну, хоть немного.
— Это не просто. Надо уметь.
— А ты покажи.
Витька усадил её на лавку, поставил гармонь на колени, вложил пальцы в меха.
— Вот здесь — басы, здесь — аккорды. А правой рукой — мелодию.
Нюрка нажала на клавиши — гармонь заревела, нестройно, громко. Она испугалась, отдёрнула руки.
— Ничего, — засмеялся Витька. — С непривычки так. Попробуй ещё.
Она попробовала. Пальцы путались, меха не слушались, но Витька терпеливо поправлял, и в конце концов у неё получилось что-то похожее на «Коробейников».
— Вот видишь, — сказал он. — Умеешь.
— Чуть-чуть, — Нюрка зарделась.
Они сидели рядом, и в горнице было тепло, и пахло от Витьки чем-то городским — табаком, одеколоном, ещё чем-то неуловимо чужим и притягательным. Нюрка вдруг подумала, что никуда не хочет уходить, что могла бы сидеть так вечно.
— Нюр, — Витька посмотрел на неё, и в глазах его было что-то такое, от чего она опустила голову. — А ты… не скучаешь здесь?
— А чего скучать? — спросила она, не поднимая глаз.
— Ну, город… Там интересно. Кино, заводы, люди.
— А у нас тайга, река. Тоже интересно.
— Тайга — это да, — согласился Витька. — Только тайга она… одна.
— А ты оставайся, — выпалила Нюрка и тут же испугалась своей смелости. — Я имею в виду… погости ещё.
Витька улыбнулся, взял её руку.
— Я и так загостился. Тётка ругается, пишет: приезжай.
Нюрка выдернула руку, встала.
— Ну и езжай, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Тебя никто не держит.
— А ты? — спросил он тихо.
Она не ответила, вышла из горницы, хлопнув дверью. В избе было темно, только лампадка теплилась перед иконой. Нюрка прижалась лбом к холодному стеклу и долго стояла так, глядя на снег, который искрился под луной.
****
На Рождество в Хомуту приехал священник из дальнего прихода. Служил в избе у деда Архипа, потому что церкви в деревне не было. Народу собралось много — все, от мала до велика. Светка с Егором стояли в первом ряду, и он держал её под руку. Она впервые была в храме (хоть и временном) женой, в женском платке, и ей казалось, что всё вокруг стало другим — и воздух, и свет, и даже запах ладана, который смешивался с дымом от печки.
После службы священник благословил молодых, спросил, как живут, советовал детей наживать, пока молоды.
— Придёт время, — ответила Светка, опуская глаза.
Домой возвращались пешком, по скрипучему снегу. Мороз был крепкий, но Светке было жарко — от быстрой ходьбы, от счастья, от того, что Егор шёл рядом, обняв её за плечи.
— Слышала, что батюшка сказал? — спросил он.
— Слышала.
— А ты как думаешь?
— Думаю, что всему своё время, — ответила она, как учила мать.
Егор промолчал, только прижал её крепче. Луна светила им в спину, и тени их были длинные, синие, и сливались в одну.
****
После Рождества установились настоящие крещенские морозы. Днём солнце висело низко, почти не грело, и люди выходили на улицу только по нужде. В избе топили жарко, и на окнах нарастали узоры — причудливые, как папоротник, как тайга в инее.
Светка в эти дни часто сидела за прялкой. Егор уходил с отцом в лес — валили сухостой на дрова, и она оставалась с женщинами. Нюрка училась вышивать, Пелагея Никитична штопала, и все трое молчали, и в молчании этом была особая, домашняя теплота.
Однажды, когда Светка разбирала сундук со своим приданым, она нашла на дне маленький узелок. Развязала — там лежала подвеска, которую Егор подарил ей на именины: два листочка, сросшиеся вместе. Она не носила её после свадьбы — постеснялась, спрятала. Теперь достала, повертела в руках.
— Что это? — спросила Нюрка, заглядывая через плечо.
— Егор подарил, когда мы ещё… только встречались.
— Красиво. — Нюрка провела пальцем по гладкой поверхности. — Он сам вырезал?
— Сам.
— А ты почему не носишь?
Светка помолчала, потом надела шнурок на шею, спрятала под кофту.
— Буду, — сказала она. — Пусть будет.
Вечером, когда Егор вернулся из лесу, она показала ему подвеску. Он улыбнулся, обнял.
— Я думал, ты потеряла.
— Нет. Берегла.
Он поцеловал её в лоб, и она прижалась к нему, чувствуя запах мороза и сосновой смолы.
*****
В конце января Витька собрался уезжать. Накануне он пришёл к Завьяловым проститься. Сидели за столом, пили чай с пирогами. Витька был весел, рассказывал городские новости, смешил Нюрку, но она сидела тихая, непривычно молчаливая.
— Ты чего нос повесила? — спросил он её.
— Ничего, — ответила она. — Просто… чай горячий.
Когда пришло время прощаться, Витька подошёл к ней, взял за руку.
— Ты это, Нюрка… пиши мне. Ладно? Я отвечу.
— Зачем писать? — спросила она, не глядя на него. — Мы же в разных мирах.
— В каких разных? — удивился он. — Небо одно, земля одна.
Она подняла глаза, и он увидел, что они блестят.
— А город — это не наша земля. Это твоя.
— Моя, — согласился он. — Но я вернусь. Обязательно.
Она не ответила, только кивнула. Он постоял ещё, потом поцеловал её в щёку — легко, по-городскому — и вышел.
Нюрка долго смотрела ему вслед, стоя у окна. Снег падал крупный, мягкий, и Витькина фигура быстро растворилась в белой пелене.
— Ничего, — сказала Светка, подходя к ней. — Вернётся.
— А мне всё равно, — буркнула Нюрка, но Светка только покачала головой и обняла её за плечи.
****
Зима тянулась долго. Февраль выдался метельный — ветер дул с тайги, наметал сугробы выше заборов, и в деревне несколько дней нельзя было выйти за ворота. Матвей с Егором откапывались, ругались, но без злости.
— Ну и зима, — говорил Матвей, вытирая пот. — Давно такой не было.
— Зато лето будет доброе, — отвечал Егор. — Снег — он к урожаю.
В такие вечера, когда за окном выла вьюга, вся семья собиралась в избе. Матвей чинил сбрую, Егор строгал что-нибудь для хозяйства, женщины пряли, вышивали. Светка сидела рядом с мужем, и они переглядывались, и в этих взглядах было что-то такое, что Нюрка, заметив, отворачивалась и начинала петь что-нибудь тихое, чтобы не мешать.
— А вы чего затихли? — говорила Пелагея Никитична. — Спойте что-нибудь.
И тогда начинали петь — сначала тихо, потом всё громче. Пели старые песни, долгие, тягучие, как зимняя ночь. Светка подтягивала тонким голосом, Егор вторил баском, и голоса их сливались, и казалось, что стены расходятся, и песня уходит в тайгу, в снег, в морозную тьму.
Матвей слушал, откладывал работу, глядел на молодых, и на душе у него было покойно. Всё идёт, как надо. Хлеб убран, дрова заготовлены, сын женат, в доме мир. Чего ещё желать?
****
В марте, когда солнце стало пригревать и с крыш закапало, Светка почувствовала, что с ней что-то происходит. По утрам её мутило, она не могла смотреть на еду, и Пелагея Никитична, заметив это, только улыбнулась про себя.
— Сходи-ка к матери, — сказала она невестке. — Пусть поглядит.
Марфа, узнав, всплеснула руками, потом перекрестилась.
— Слава тебе господи, — сказала она. — Береги себя теперь.
Светка вернулась домой, и, когда Егор спросил, что сказала мать, она только улыбнулась и прижалась к нему.
— Будет у нас ребёнок, — прошептала она.
Егор замер, потом подхватил её на руки и закружил по избе.
— Тише, тише! — смеялась она. — Уронишь!
— Не уроню, — он поставил её на пол, взял за плечи. — Светка… правда?
— Правда.
Он прижал её к себе, и она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, радостно, и это было счастье, такое большое, что не помещалось в груди.
Пелагея Никитична, выглянув из сеней, увидела их, обнявшихся посреди горницы, и тихо ушла, шепча молитву. На душе у неё было светло и тревожно одновременно — как всегда, когда жизнь делает новый поворот.
А за окном таял снег, и с крыш падали звонкие капли, и река Хомута начинала понемногу подниматься, сбрасывая зимние оковы. Весна шла в тайгу, и вместе с ней шла новая жизнь — тихая, ещё невидимая, но уже обещанная.
***
Март в Хомуте выдался дружный. Снег начал оседать ещё с первых чисел, и к середине месяца по низинам побежали первые ручьи. Они звенели под солнцем, пробивая себе дорогу сквозь настывший наст, и этот звон был такой радостный, такой нетерпеливый, что, казалось, сама земля пробуждается от долгого сна.
Светка теперь редко выходила из дому. Её тошнило по утрам, но потом отпускало, и она принималась за работу — мыла полы, месила тесто, перебирала крупу. Пелагея Никитична сначала уговаривала её поберечься, но, видя, что невестка всё равно не усидит, только вздыхала и помогала.
— Вся в меня, — говорила она. — Я тоже, когда Егора носила, до последнего в поле выходила.
— А тяжело было? — спрашивала Светка.
— А как же. Но ничего, перемогла. Ты тоже переможешь.
Егор в эти дни был особенно нежен. Он провожал Светку каждое утро, хотя она и вставала раньше, и на ночь обязательно заходил в горницу, садился рядом, гладил её по голове.
— Ты устала? — спрашивал он.
— Немного, — отвечала она.
— Ложись, отдохни.
— Ещё успею отдохнуть.
Он клал руку ей на живот, ещё плоский, но уже не такой, как раньше. Под ладонью ничего не чувствовалось, но он знал, что там — жизнь. Их с ней жизнь.
— Как ты думаешь, кто будет? — спрашивал он.
— А тебе кого хочется?
— Сына.
— А мне дочку, — улыбалась Светка. — Чтобы косу заплетать, вышивать учить.
— И дочку хорошо, — соглашался он. — Лишь бы здоровый.
Она прижималась к нему, и они замолкали, слушая, как в доме тихо, как за окном капает с крыши, как где-то вдалеке начинает взламываться на реке лёд.
****
Река Хомута вскрылась в конце марта. Ночью был сильный ветер, и утром все услышали глухой грохот — это лёд тронулся. Мужики бросились к берегу, бабы выбегали на крыльцо. Светка тоже вышла, запахнувшись в шаль. Егор обнял её за плечи.
— Гляди, — сказал он.
Лёд шёл сплошным потоком, с грохотом и треском. Синие глыбы наползали друг на друга, вставали ребром, и вода, тёмная, холодная, заливала луга. Вода поднималась быстро, и к полудню уже затопило низинные огороды.
— Хорошо, — сказал Матвей, стоя на берегу. — Вода большая — к урожаю.
— К урожаю, — согласился Антип, который тоже пришёл посмотреть. — Земля напьётся.
Мужики стояли, курили, смотрели, как река сбрасывает зимние оковы. Светка смотрела на воду и думала о том, что жизнь её тоже течёт, как эта река, — не остановить, не повернуть вспять. Где-то там, внутри, растёт новая жизнь, и она выйдет на свет только в декабре, когда река снова станет под лёд.
— Пойдём, — сказал Егор, чувствуя, что она замёрзла. — Нечего тебе тут стоять.
Она послушалась, и они пошли домой, оставляя на мокром снегу следы — большие, его, и маленькие, её.
****
В апреле началась страда. Пахали землю под яровые, сеяли овёс, ячмень. В поле выходили все — и мужики, и бабы. Светка оставалась дома — Пелагея Никитична не пускала.
— Сиди уж, — говорила она. — Успеешь наработаться. Теперь твоё дело — себя беречь.
— Но ведь дел много, — возражала Светка.
— А мы управимся. Ты своё дело делаешь.
Светка вздыхала, но оставалась. Она перебирала припасы, чистила картошку, варила обед, чтобы к возвращению мужа и свекра всё было готово. Нюрка оставалась с ней — помогала, а когда работа кончалась, они садились на крыльцо и смотрели, как зеленеет тайга.
— Свет, а ты боишься? — спросила как-то Нюрка.
— Чего? — Светка не поняла.
— Рожать. До декабря ещё долго, а ты уже…
Светка помолчала, погладила округлившийся живот, который уже начинал обозначаться под кофтой.
— Немного, — призналась она. — Мать говорит, что это больно. Но все бабы рожают, и я рожу.
— А я бы боялась, — Нюрка поёжилась. — Я вообще боюсь всего.
— Чего, например?
— А всего. Что жизнь пройдёт, а я ничего не увижу. Только эту деревню. Только эту тайгу.
— А ты хочешь увидеть?
— Хочу, — тихо сказала Нюрка. — Витька рассказывал… В городе огни, трамваи, кино. И люди другие. Интересные.
Светка взяла её за руку.
— Ты ещё молодая. Всё успеешь. Вот родится ребёнок, подрастёт, тогда и поедешь.
— А если не поеду? Если так и останусь здесь?
— Здесь тоже хорошо, — сказала Светка. — Здесь земля, небо, лес. Везде хорошо, если сердце спокойно.
Нюрка вздохнула, ничего не ответила. Она смотрела на дорогу, которая уходила в тайгу, и думала о Витьке, который уже месяц не писал.
****
В мае пришло письмо. Нюрка принесла его с почты — дед Архип привозил раз в месяц конверты из района. На конверте было написано её имя, и она узнала почерк — круглый, аккуратный, городской.
Дома она разорвала конверт, прочитала, и лицо её засветилось.
— Ну что? — спросила Пелагея Никитична.
— Пишет, — Нюрка спрятала письмо за пазуху. — Пишет, что летом приедет. Что соскучился.
— По ком? — усмехнулась мать.
— Не знаю, — Нюрка убежала в горницу, чтобы никто не видел её счастливого лица.
Светка, сидевшая за столом, улыбнулась, взглянула на Пелагею Никитичну. Та только рукой махнула.
— Молодость, — сказала она. — Всё им неймётся.
— А вы, Пелагея Никитична, разве не были молодой?
— Была, — вздохнула свекровь. — Только у нас всё по-другому было. Сразу замуж, сразу дети. А теперь вон — письма, города. Другая жизнь.
— А может, и не другая, — тихо сказала Светка. — Может, просто время такое.
***
Июнь пришёл с теплом. Тайга оделась в зелёное, зацвел иван-чай, и на полянах стоял медовый дух. Светкин живот заметно округлился, и она уже не могла наклоняться, как прежде. Нюрка помогала ей обуваться, подавала воду. Егор, возвращаясь с поля, первым делом заходил в горницу, садился рядом, гладил её по руке.
— Скоро? — спрашивал он, хотя знал, что до декабря ещё далеко.
— Скоро, — отвечала она, и они оба улыбались.
Иногда по ночам ребёнок толкался, и Светка просыпалась, клала руку на живот, чувствуя, как он переворачивается. Егор тоже просыпался, спрашивал:
— Что, не спится?
— Толкается.
Он тоже клал руку, и они ждали, пока успокоится. Потом снова засыпали, прижавшись друг к другу.
В начале июля, когда сенокос был в самом разгаре, в Хомуту приехал Витька. Он пришёл к Завьяловым вечером, с гармошкой за спиной, загорелый, весёлый.
— Принимайте гостя! — крикнул он с порога.
Нюрка, увидев его, выронила ухват и замерла. Потом бросилась вон из избы, и Витька — за ней. Пелагея Никитична только головой покачала.
— Ох уж эти молодые, — вздохнула она, но в голосе её не было строгости.
Через час они вернулись — румяные, запыхавшиеся, и Витька, не стесняясь, обнимал Нюрку за плечи.
— Жених, — усмехнулся Матвей, глядя на них. — Или уже?
— Поглядим, — ответил Витька, и Нюрка зарделась.
Витька остался в деревне до августа. Днём он помогал Завьяловым на сенокосе — косил, ворошил сено, а вечерами играл на гармошке, и вся молодёжь собиралась у Завьяловского двора. Нюрка не отходила от него ни на шаг, и Светка, глядя на них, вспоминала себя такую же — счастливую, влюблённую, когда мир сужается до одного человека.
— Ты чего смотришь? — спросил её Егор, присаживаясь рядом.
— На них. Как мы с тобой были.
— А мы и есть, — сказал он. — Только теперь нас трое.
Он положил руку на её живот, и в этот момент ребёнок толкнулся, будто подтверждая его слова.
****
Август выдался жаркий. Светка почти не выходила из дому — было тяжело, ноги отекали, и она быстро уставала. Пелагея Никитична готовила приданое для будущего внука: шила распашонки, вязала чепчики, перебирала старые пелёнки. Марфа, Светкина мать, приходила почти каждый день, приносила то творогу, то ягод, то ещё чего-то вкусного.
— Ты ешь, — наставляла она дочку. — Силы нужны. Рожать — не в поле работать.
— Знаю, мам, — отвечала Светка. — Я всё делаю.
— Делаешь, — Марфа гладила её по голове. — Молодец.
В сентябре начались дожди. Они шли неделями, и дороги развезло так, что нельзя было выехать. Витька уехал ещё в конце августа, и Нюрка ходила сама не своя — молчаливая, задумчивая. Светка понимала её, но не лезла с расспросами. Только однажды, когда они остались вдвоём, спросила:
— Ждёшь?
— Жду, — тихо ответила Нюрка. — А он напишет? Как думаешь?
— Напишет. Он же обещал.
— Обещать — не значит сделать.
— Сделает, — твёрдо сказала Светка. — Я верю.
Нюрка посмотрела на неё, потом на свои руки, потом улыбнулась — неуверенно, но уже теплее.
****
Октябрь пришёл с первыми заморозками. По ночам лужи покрывались тонким льдом, и по утрам земля хрустела под ногами. Светка теперь ходила медленно, опираясь на руку Егора. Живот стал большим, и ей было трудно спать, трудно дышать, но она не жаловалась.
— Скоро, — говорил Егор, глядя на её округлившийся живот. — Уже скоро.
— В декабре, — напоминала она. — Ещё долго.
— Пролетит.
Она прижималась к нему, и он чувствовал, как внутри неё бьётся ещё одна жизнь — их общая, долгожданная.
В ноябре выпал первый снег. Он лёг ровно, укрыл землю, и деревня притихла, приготовилась к зиме. Пелагея Никитична с Нюркой перебирали запасы в погребе, Матвей ладил новые сани, а Егор заканчивал в горнице люльку — подвесную, из берёзы, с резными спинками.
Светка сидела рядом, смотрела, как он строгает, подгоняет, и думала о том, что совсем скоро, через месяц, они возьмут на руки своего сына или дочку. Имя уже выбрали: если мальчик — Иваном, в честь деда, если девочка — Марией, в честь её бабушки.
— Нравится? — спросил Егор, показывая почти готовую люльку.
— Красивая, — сказала она. — Ты у меня мастер.
— Для сына старался.
— Или для дочки.
— Или для дочки, — согласился он.
---
В декабре, когда дни стали короткими и морозы окрепли, Светка уже не выходила из горницы. Она лежала на кровати, укрытая овчинным тулупом, и ждала. Все в доме ходили на цыпочках, говорили шёпотом. Пелагея Никитична несколько раз заглядывала к ней, спрашивала:
— Как ты, дочка?
— Жду, — отвечала Светка.
— Скоро.
— Знаю.
Она лежала и слушала, как за окном скрипит снег, как в избе тихо, как где-то далеко, на реке, потрескивает лёд. Жизнь текла, как река подо льдом, — медленно, но верно, и где-то там, в глубине, зрело чудо, которое должно было вот-вот родиться.
Егор заходил к ней каждый вечер, садился рядом, брал за руку.
— Боишься? — спросил он однажды.
— Немного, — призналась она. — Но больше жду.
— Я тоже, — сказал он и поцеловал её в лоб.
За окном падал снег — крупный, мягкий, и тайга спала, укутанная белым. А в доме Завьяловых все ждали декабря, ждали новой жизни, которая вот-вот войдёт в этот мир, чтобы продолжить свой вековой, неспешный бег.
. Продолжение следует.
Глава 4