На третьем курсе я зашёл в комнату, где воняло ацетоном и чем-то кислым, а на столах стояли мутные колбы с жёлтой жидкостью. Через неделю я запорол свой первый синтез. Через месяц — второй. А потом почему-то решил остаться.
Комната 112
На химфаке до третьего курса лаборатория — это практикум. Приходишь, делаешь опыт по методичке, пишешь отчёт, уходишь. Всё чистенько, всё по расписанию. А на третьем курсе появляется опция: пойти стажироваться в реальную научную группу. Где люди не зачёт сдают, а работают.
Я выбрал группу органического синтеза. Не потому что мечтал, а потому что руководитель этой группы вёл у нас спецкурс по стереохимии и нормально объяснял. Без надрыва, без занудства. Я подумал: если человек так рассказывает, значит, у него в лаборатории тоже терпимо.
Первое впечатление: тесно. Два вытяжных шкафа, между ними проход, в который два человека помещаются только боком. Банки с реактивами подписаны маркером, половина надписей стёрлась. На стене пожелтевшая таблица Менделеева и график дежурств по мытью посуды, датированный позапрошлым годом.
Аспирант, который меня встретил, кивнул на вешалку: «Халат бери любой, кроме синего — это Лёхин, он ревнивый.» Я взял серый, на два размера больше. В этом халате я проходил до конца четвёртого курса.
Первое задание, которое я провалил
Мне дали задачу, которая считалась простой: приготовить реактив Гриньяра. Это такой промежуточный реагент, без которого в органическом синтезе никуда, — через него сшивают куски молекул друг с другом. Аспиранту мой Гриньяр был нужен для его собственной работы, так что я заодно приносил пользу.
Рецепт по учебнику элементарный: кидаешь стружку магния в колбу, приливаешь раствор бромбензола в эфире, ждёшь, пока пойдёт реакция. Магний начинает растворяться, раствор мутнеет, темнеет, становится серо-зелёным. Часа на два дела.
У меня не пошло.
Сижу, смотрю на колбу. Магний лежит на дне, как ни в чём не бывало. Раствор прозрачный. Ничего не происходит.
Я подошёл к аспиранту, который за мной присматривал. Тот глянул, хмыкнул и спросил: «Посуду сушил?» Я сказал, что сполоснул ацетоном. Он посмотрел на меня так, будто я суп посолил сахаром.
Реактив Гриньяра не переносит воду. Вообще. Одна капля конденсата на стенке колбы — и магний покрывается оксидной плёнкой, через которую бромид до него не добирается. Посуду нужно сушить в шкафу при 120 градусах, эфир брать безводный. В методичке это было написано. Мелким шрифтом в сноске. Кто читает сноски на третьем курсе?
Пришлось вымыть колбу, высушить как следует, собрать установку заново и начать сначала. Часа три потерял. Аспирант, помню, ничего не сказал. Просто кивнул, когда раствор наконец начал мутнеть.
Второй провал, уже обидный
Через пару недель мне выдали задачу посерьёзнее. Нужно было из двух веществ собрать третье, которое в природе само по себе не образуется. Шесть часов нагревания с обратным холодильником. Я всё сделал по методике, ничего не перепутал, нигде не схалтурил. Очень горд был.
Осталось выделить продукт. Для этого нужно упарить растворитель на ротационном испарителе: колба вращается под вакуумом, растворитель улетает, а продукт остаётся. Простая операция, если не торопиться.
Я поторопился.
Крутанул вентиль вакуума чуть резче, чем надо. Раствор в колбе вскипел, вспенился и за секунду перелетел в приёмник вместе с продуктом, грязью и шестью часами моей работы. Я стоял с пустой колбой в руках.
Аспирант заглянул из-за шкафа. «Бурнул?» — «Бурнул.» — «Бывает. Переставляй.» И ушёл к себе. Кажется, для него это было не событие, а статистика.
Вечер, когда я решил остаться
Спроси меня кто в тот момент, хочу ли я продолжать, я бы пожал плечами. За первый месяц я перемыл гору колб, научился собирать установку для перегонки, сделал десяток мелких подготовительных операций для аспирантов. Но из трёх самостоятельных синтезов два запорол и чувствовал себя дурачком среди этих серьёзных людей, разговаривающих терминами.
Третью реакцию я всё-таки довёл до конца. Ничего выдающегося: простенький синтез, три стадии, выход процентов сорок. На последнем этапе получился белый порошок, который нужно было перекристаллизовать. Растворил в горячем этаноле, медленно остудил, и на дне колбы начали расти кристаллы.
Прозрачные, игольчатые, как маленькие сосульки. Они появлялись медленно, один за другим, и к утру вся колба была заполнена белыми иголками на фоне прозрачного раствора.
Белый порошок в стеклянной колбе, подумаешь. Только утром его не было. Были две жидкости и методичка. А теперь вот — твёрдое вещество, которое я собрал, потому что знал (ну, более-менее), какие связи порвутся и какие образуются.
Мой руководитель посмотрел на колбу, сказал «нормально, запиши температуру плавления» и ушёл.
А я стоял и думал: это я сделал. Своими руками, из ничего. Странное ощущение, но из-за него на следующий день я шёл в лабораторию с большей уверенностью.
Двенадцать лет спустя
Я не принимал никакого решения «посвятить жизнь химии». Просто остался в группе на дипломную работу. Потом подумал: аспирантура, всего три года, попробую, а дальше видно будет. Потом защитился и обнаружил, что уже не очень представляю, чем бы ещё мог заниматься.
Сейчас мои синтезы идут не по три стадии, а по пятнадцать. Провалы стоят не шесть часов, а четыре месяца. Зарплата в институте, если честно, не мотивирует.
Но когда месяцами гоняешь реакцию, перебираешь катализаторы, и наконец на мониторе ЯМР-спектрометра появляется набор пиков, который говорит: «Да, это оно» — я снова чувствую себя, как третьекурсник перед колбой с сосульками.