Кухня. Два часа ночи. Стакан воды на столе.
Он вышел из её комнаты — в трусах и майке, босиком. Увидел жену у раковины. Остановился.
— Чайник ставил, — сказал.
— В два часа? В её комнате?
Зажигалка щёлкнула — крышка вверх, крышка вниз. Не закурил.
— Розетку смотрел. Искрит.
— Розетку. В трусах.
Она поставила стакан. Он повернулся и пошёл по коридору. Не в спальню.
Дверь закрылась тихо.
Флакон стоял на полке в ванной — между зубной пастой и её кремом. Синее стекло с серебряной крышкой. Юлия взяла его, повертела и поставила обратно, но чуть левее — туда, где раньше стоял стаканчик с расчёсками.
Она не покупала этот одеколон. Александр тоже не тратился на себя дороже пены для бритья с тех пор, как его уволили с монтажного участка. Полгода назад.
Кран подтекал. Юлия закрутила вентиль до упора, но вода всё равно сорвалась и ударила о дно раковины. В коридоре хлопнула дверь — та, тонкая, за которой жила Диана.
— Юлия Сергеевна, доброе утро!
Голос мягкий, с лёгким придыханием. Диана стояла в коридоре — худая, в растянутой футболке и мужских тапках, которые были ей велики. Волосы собраны резинкой, на запястье — ещё одна, запасная.
— Доброе, — ответила Юлия и прошла мимо, задев плечом дверной косяк.
На кухне Александр сидел за столом. Побритый. Юлия остановилась в дверном проёме, потому что он брился по утрам в последний раз, когда ходил на собеседование — три месяца назад, и с тех пор отпустил щетину, которая делала его старше.
— Кофе? — спросил он, не поворачиваясь.
— Я опаздываю.
Юлия взяла пропуск со шнурком с крючка у двери. Пластик был тёплый — висел рядом с батареей. На работу она ходила пешком, двадцать минут до больницы, и этот маршрут за пять с лишним лет стал таким привычным, что ноги несли сами, а голова была свободна. Обычно Юлия думала о списке продуктов или о том, что надо позвонить сантехнику. Сегодня она думала об одеколоне.
Когда она покупала крем от морщин — тот самый, который стоял рядом, — Александр сказал: «Зачем тратишь, всё равно не помогает». Это было в ноябре. А одеколон появился в декабре. Кто-то потратил деньги. Не она. Значит, либо Александр, либо Диана. И Юлия не знала, какой вариант хуже.
***
В регистратуре было холодно — кондиционер дул прямо на окошко, и Юлия сидела в кофте поверх халата. Перед ней лежала стопка амбулаторных карт, которые нужно было разложить по фамилиям.
— Кравченко! — крикнула женщина из очереди.
Юлия вытащила карту и протянула в окошко, но пальцы скользнули, и она упала на пол по ту сторону стойки. Женщина наклонилась, подняла сама и посмотрела так, будто Юлия сделала это нарочно.
За стеклом в коридоре сидели люди — по трое на двухместных скамейках, в куртках, потому что отопление в больнице включали через раз. Юлия набрала на клавиатуре фамилию следующего пациента и ошиблась дважды, прежде чем попала по нужным буквам.
Телефон лежал в кармане халата. Она достала его, открыла сообщения. От Александра — ничего с позавчерашнего дня. Раньше он писал: «Купи хлеб» или «Буду поздно» — коротко, по делу, но хотя бы писал. Теперь — пусто, и Юлия не могла решить, что лучше: когда он пишет «буду поздно» или когда не пишет вообще.
Начальница, Тамара Павловна, заглянула в окошко с той стороны, как будто была пациенткой.
— Юль, ты Петрову не в ту папку положила. Терапия, не хирургия.
— Сейчас переложу.
— И Гаврилов два раза в базе. Ты его дважды внесла.
Юлия кивнула и потянула к себе стопку. За стеклом старик в шапке ждал молча, и она выдала ему карту с первой попытки — но подумала, что если бы Александр пришёл к ней в окошко, она бы его не узнала. Побритый, с одеколоном. Чужой мужик в регистратуре.
Во время обеда Юлия позвонила подруге.
— Ленка, ты когда свободна?
— Завтра после трёх. Что случилось?
— Приду.
Лена не стала переспрашивать. За двадцать с лишним лет дружбы она научилась отличать «приду поболтать» от «приду, потому что не могу быть дома». Юлия положила телефон в карман и доела бутерброд с сыром, который принесла из дома. Сыр был нарезан тонко — экономила.
***
Вечером Юлия вернулась в семь. Из-за двери квартирантки тянуло чем-то мясным, и на кухне стояла кастрюля, которой Юлия раньше не видела — эмалированная, с голубыми цветами по краю.
Александр сидел за столом. Перед ним — тарелка борща, над которой поднимался пар. Диана стояла у плиты и помешивала что-то в сковородке.
— О, Юлия Сергеевна, я и вам налила, — сказала Диана, не оборачиваясь. — Садитесь, пока горячий.
Юлия поставила пакеты с продуктами на пол. Пальцы были белые от ручек — тяжёлая ноша, два по пять кило, молоко и крупы.
— Диан, борщ отличный, — сказал Александр. Ложка звякнула о край тарелки. — Не из пакета, нормальный. С мясом.
В подъезде внизу хлопнула дверь, и сквозняк качнул занавеску на кухонном окне. Юлия стояла с пакетами у ног и смотрела на мужа, который ел чужой борщ за их столом.
— Я тоже готовлю, — сказала она. — Когда успеваю после смены.
Александр не поднял головы.
— Ну да. Когда успеваешь.
Диана повернулась от плиты с тарелкой, и на тарелке лежали котлеты. Не магазинные — домашние, с хрустящей корочкой. Диана поставила тарелку перед Александром и не отошла сразу — осталась рядом, на секунду дольше, чем нужно.
— Вы не стойте, Юлия Сергеевна. Я место уберу, — Диана сдвинула свою чашку, освобождая край стола. Как хозяйка, которая принимает гостя.
Юлия подняла пакеты и понесла в холодильник. Молоко поставила на верхнюю полку, крупу — в шкаф. Руки делали привычное, а за спиной Александр сказал:
— Слушай, Диан, а ты так каждый день можешь? А то Юлька поздно приходит, я голодный до восьми сижу.
Юлька. При квартирантке. Он не называл её так с тех пор, как Диана въехала — всегда «Юля» или «Юлия», будто держал дистанцию. А тут — «Юлька», и Диана посмотрела на него — не на Юлию, на него, — и этот взгляд был адресован только ему.
— Конечно, Александр Петрович. Мне не трудно.
Юлия закрыла дверцу шкафа и вышла из кухни, не взяв себе тарелку.
***
С Леной они встретились в кафе рядом с автобусной остановкой — пластиковые столы, кофе в бумажных стаканах, за стеклом шёл мокрый снег.
— Рассказывай, — сказала Лена, отодвигая сахарницу.
— Он побрился.
— И?
— Одеколон купил. Или она ему купила — я не знаю. Стоит в ванной рядом с моим кремом. Синий такой, стеклянный.
Лена отпила кофе и поставила стакан. На картонном ободке остался след от её помады.
— Юль, ты понимаешь, что ты мне сейчас рассказываешь?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты рассказываешь, что твой муж живёт с бабой за стенкой, в ТВОЕЙ квартире, которую ТЫ тянешь, и ты пришла ко мне обсуждать одеколон.
За соседним столиком женщина лет тридцати кормила ребёнка из банки с пюре. Ребёнок вертелся и не хотел есть, и женщина говорила ему: «Ну давай, последнюю ложку, и пойдём». Юлия смотрела на неё и думала, что сама кормила так же — двадцать лет назад, когда сын был маленький, и Александр работал на участке, и ипотеки ещё не было.
— Я не могу её выгнать, — сказала Юлия. — Пятнадцать тысяч в месяц. Без них ипотеку не потяну.
— А с ними — мужа потеряешь.
— Может, мне кажется. Борщ сварила, подумаешь.
Лена наклонилась через стол и стиснула ей запястье — крепко, как держат, когда кто-то собирается встать и уйти.
— Юля. Мужик побрился. Мужик одеколон надел. Мужик борщ чужой жрёт и тебя Юлькой при ней зовёт. Тебе чертёж нарисовать?
Юлия промолчала. Кофе остывал, и по стенке стакана стекала капля — никуда не торопилась.
— Выгони обоих, — сказала Лена. — Или останешься без квартиры. Она себе эту трёшку тихонько заберёт, через твоего же мужа. Ей тридцать два. Ей не мужик нужен — ей угол нужен. А твой дурак этого не видит, потому что она на него смотрит как на человека, а ты — как на проблему.
Юлия стиснула стакан, и кофе выплеснулся на пальцы. Не вытерла.
— Я ей договор давала. Три месяца. В феврале — продлевать или нет.
— Не продлевай.
— А ипотека?
— Найдёшь другого квартиранта. Мужика. Пенсионера. Кого угодно. Но не бабу тридцати двух лет, которая твоему мужу котлеты жарит.
Юлия допила кофе и поставила стакан на стол — ровно на коричневый круг от предыдущего.
— Ладно, — сказала она.
Но Лена уже знала, по тому как Юлия это сказала — растянуто, без выдоха — что ничего она не сделает. Пока.
***
Ночью Юлия лежала в спальне и слушала. Стена между спальней и жильём Дианы была тонкая — гипсокартон на металлическом каркасе, строители экономили, когда дом сдавали.
За стеной — голоса. Женский — с придыханием. Мужской — низкий, бубнящий. Смех. Телевизор? Нет, телевизор Диана смотрела в наушниках, Юлия сама видела провод, торчащий из-под подушки, когда заглянула к ней за утюгом.
Рядом, на своей половине кровати, было пусто. Александр ушёл «покурить» полчаса назад и не вернулся. Юлия включила воду на кухне — кран зашумел, заглушая голоса. Постояла, глядя на чёрное окно, в котором отражалась женщина в ночной рубашке с сухими от антисептика руками. Выключила воду и легла обратно.
Смех за стеной не прекращался.
Утром Юлия зашла в ванную, и одеколон стоял на полке — крышка была сдвинута, как будто кто-то брызгал в спешке и не закрутил.
Рядом с ипотечной квитанцией на тумбочке в прихожей лежала куртка Александра — он бросил её на обувницу вместо вешалки, и из кармана торчал чек. Юлия вытащила его: «Ашан», вчера, 18:47. Шампунь женский. Александр не пользовался женским шампунем, и Юлия покупала свой сама.
На работе она перепутала две карточки, и Тамара Павловна сказала: «Юль, может, отпуск возьмёшь? Ты какая-то не здесь».
Юлия сказала: «Нет, всё нормально» — и переложила карточки.
В обед она достала телефон и открыла калькулятор. Ипотека — двадцать восемь тысяч. Её зарплата — тридцать четыре. Аренда комнаты — пятнадцать. Без пятнадцати — минус девять тысяч. На еду, коммуналку, проезд. Минус девять. Эта цифра стояла на экране и никуда не девалась, сколько бы Юлия ни пересчитывала.
Александр не работал полгода. Пособие кончилось в октябре. Он говорил: «Ищу, Юль, не давят» — и она не давила, потому что знала: давить бесполезно, он закроется и будет щёлкать зажигалкой перед телевизором.
Юлия закрыла калькулятор и положила телефон в карман.
***
В субботу Александр чинил полку в комнате Дианы. Юлия стояла в коридоре и слышала, как дрель гудит за тонкой дверью, и голос Дианы: «Левее, Александр Петрович. Да, вот так. Спасибо вам огромное!»
Юлия вошла в их спальню. Карниз висел криво — одна сторона на два сантиметра ниже другой, и штора собиралась волной в углу.
— Александр! — позвала она из спальни, достаточно громко.
Дрель замолчала. Шаги по коридору.
— Чего?
— Карниз. Три месяца висит криво. Ты обещал.
Он стоял в дверном проёме, и в руке у него была дрель — чужая, Дианина, потому что свою он продал на «Авито» в сентябре, когда кончились деньги.
— Юль, я сейчас занят. Там инструмент другой нужен, я потом.
— Потом — это когда?
— Когда найду нормальную коронку. Там стена бетон, а не гипсокартон, как у Дианы.
Как у Дианы. Стена у Дианы — гипсокартон, мягкий, послушный. Стена в их спальне — бетон, твёрдый. Юлия смотрела на мужа с дрелью в руке и не нашла, что ответить, потому что он был прав: бетон и гипсокартон — разные вещи. Но дело было не в стене.
Дрель снова загудела за дверью, и Юлия закрыла спальню и села на кровать. По ту сторону стены Диана что-то говорила, и Александр отвечал — спокойно, ровно, как он не разговаривал с Юлией с тех пор, как потерял работу.
***
В понедельник Юлия пришла с ночной смены. Восемнадцать часов на ногах — вечерний приём, потом ночное дежурство, потом утренний приём. Под глазами было темно, и в зеркале в прихожей она увидела женщину, которая выглядела на все свои сорок девять.
Ванная была занята. Юлия постучала.
— Минуточку! — голос Дианы, звонкий, за шумом воды.
Юлия ждала. Пять минут. Десять. Двадцать. Сорок. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, и пропуск на шнурке покачивался у бедра. Из-за двери ванной пахло чем-то цветочным — чужие духи, чужой шампунь, и Юлия вспомнила чек из «Ашана».
Дверь открылась. Диана вышла — свежая, с мокрыми волосами, в полотенце. Кожа гладкая, розовая от горячей воды. Тридцать два ей, и выглядела она на двадцать семь.
— Ой, Юлия Сергеевна, простите! Я не знала, что вы ждёте!
Из-за двери квартирантки — не из спальни, оттуда — Александр:
— Дианочка, чайник поставь!
Ласково. При Юлии. Ей, не Юлии.
— Александр, подожди. Я кое-что скажу, — Юлия говорила ровно, как на работе, когда объясняла пациенту, что очередь длинная и он не первый.
— Юль, давай потом, я устал.
Он устал. Он устал, а она восемнадцать часов на ногах, и пропуск на шнурке, и руки сухие от антисептика, и в ванной пахнет чужими духами.
Юлия зашла в ванную. Одеколон стоял на полке. Рядом — шампунь, тот самый, из чека. А её крем от морщин сдвинут в угол, за стаканчик с зубными щётками. Третья — зелёная — появилась недавно. Раньше было две.
***
Юлия купила кофту. Впервые за полгода — на распродаже, триста рублей, бордовую, с вырезом. Надела к ужину, потому что решила: хватит ходить в халате. Хватит выглядеть как мебель в собственном доме.
За столом сидели втроём. Диана — в простом платье, но перетянутом пояском, который подчёркивал талию. Александр смотрел на Диану, потом на Юлию, и Юлия видела этот взгляд — сравнивающий, оценивающий, как покупатель между двумя полками в магазине.
— Юль, тебе кофты не идут, — сказал он. — Ты ж сама знаешь.
Вилка замерла над тарелкой. В подъезде загудел лифт — кто-то ехал наверх, и звук был такой, будто дом ворочался во сне.
— Мне тридцать два не было, — ответила Юлия, — чтобы в платьях ходить.
Александр откинулся на спинку стула и щёлкнул зажигалкой — открыл крышку, закрыл. Не закурил — просто щёлкал.
— Причём тут возраст? Диана вон — нормально выглядит. Следит за собой.
Юлия повернулась к Диане. Та сидела с опущенными глазами, ковыряла рис вилкой и не поднимала головы. Но не уходила. Не вставала из-за стола. Не говорила: «Мне, наверное, лучше уйти». Сидела.
— Вам не кажется, что это лишнее, Диана? — спросила Юлия.
Диана подняла глаза — большие, с тем выражением, от которого хотелось то ли пожалеть её, то ли ударить.
— Простите, Юлия Сергеевна, я не хотела...
— Хватит на человека наезжать, — сказал Александр. Вилку положил. Голос стал тем, каким он разговаривал с бригадиром, когда работал: ровный, давящий. — Она тут ни при чём. Сидит, ест. А ты цепляешься.
Я цепляюсь. К женщине, которая живёт в моей квартире, носит шампунь, который купил мой муж, и ест за моим столом каждый вечер, пока я стою на ногах в регистратуре.
Диана встала, собрала свою тарелку и ушла в комнату. Створка закрылась без звука — она всегда закрывала так, будто старалась не занимать места даже звуком.
Александр доел молча и ушёл следом.
В кухне Юлия сидела одна. Бордовая кофта за триста рублей с распродажи.
***
Третью ночь подряд Юлия не спала. Лежала в темноте, смотрела на потолок и слушала тишину, которая была хуже смеха, потому что означала: они научились молчать.
В два часа ночи она встала и пошла на кухню — выпить воды. Налила стакан, сделала глоток.
Дверь комнаты Дианы открылась. Вышел Александр — в трусах и майке. Увидел Юлию. Остановился.
За окном горел фонарь, и его свет полосой лежал на линолеуме.
— Чайник ставил, — сказал он.
Юлия поставила стакан на стол. Вода качнулась и застыла.
— В два часа ночи? В её комнате?
— Она попросила посмотреть розетку. Искрит.
— Розетку. В два часа. В трусах.
Александр прислонился к дверному косяку и щёлкнул зажигалкой — крышка вверх, крышка вниз. По кухне тянуло сквозняком от окна, в которое не вставили уплотнитель, и Юлия чувствовала этот холод голыми ступнями.
— Юль, не начинай. Ты всегда всё усложняешь. Я розетку смотрел, ничего там нет такого.
— Мне плевать на розетку. Скажи правду.
Гудел холодильник. Зажигалка щёлкнула ещё раз и замолчала. Александр убрал её в карман трусов — жест автоматический, бессмысленный.
— Правда — что ты замотанная, злая и видишь то, чего нет, — сказал он, не глядя на неё. — Я шесть месяцев без работы сижу. Мне хреново. А ты мне каждый вечер — квитанции, ипотека, карниз. Хоть один человек в этом доме может не доставать?
Он говорил о Диане. Не называл имени, но Юлия слышала: «один человек» — это не Юлия. Один человек, который не доставал, не считал деньги, не тыкал квитанциями. Один человек, который варил борщ и говорил «спасибо вам огромное» за повешенную полку.
Юлия стояла на кухне, босая, и смотрела на мужа. Полжизни с этим мужчиной. Совместная ипотека. Совместный стол, который она купила на распродаже в «Икее», когда переехали.
— Иди спать, — сказала она.
Александр повернулся и пошёл по коридору. Не в спальню. К Диане. Створка закрылась бесшумно.
Юлия стояла на кухне. Фонарь за окном моргнул и погас, и кухня стала тёмной.
***
В среду Юлия пришла с работы раньше — отпустили в три, потому что Тамара Павловна сказала: «Юль, иди домой, от тебя толку нет, ты третью карточку за неделю путаешь».
В прихожей было тихо. Юлия разулась и повесила пропуск на крючок.
Дверь комнаты Дианы была открыта. Не приоткрыта — настежь. И на крючке рядом висела куртка Александра. Его синяя куртка, с оторванной пуговицей на рукаве, которую Юлия собиралась пришить ещё в ноябре и не пришила.
Юлия стояла в прихожей. Сапоги мокрые, на линолеуме — лужа от растаявшего снега. Из комнаты Дианы ни звука. Но куртка висела, и дверь была открыта, и это было громче любого крика.
Она не стала заходить. Не стала стучать. Прошла в кухню, села за стол, положила ладони на клеёнку и стала ждать.
Через двадцать минут появилась Диана — в том самом платье с пояском, волосы распущены. За ней — Александр. Побритый. С запахом того самого одеколона.
— О, Юлия Сергеевна, вы рано сегодня! — Диана улыбнулась. Улыбка была такая, какую дают гостю, которого не ждали. — Я чай поставлю.
— Никуда не уходи, — сказала Юлия. Не Диане. Александру.
Он сел. Зажигалка появилась в руке — щёлк, щёлк.
— Я знаю, что происходит, — сказала Юлия. — Не буду спрашивать. Не буду кричать. Я хочу, чтобы она съехала.
В окно било зимнее солнце — низкое, резкое, и тень от рамы делила стол пополам.
— Юль... — начал Александр.
— Договор до февраля. Февраль послезавтра. Не продлеваю. Диана, вам две недели.
Диана стояла у чайника. Резинка на запястье — накрутила и сняла, накрутила и сняла.
— Юлия Сергеевна, я... мне некуда ехать. У меня нет... я из Балашова, тут никого.
— Это не моя проблема.
Александр поставил зажигалку на стол. Крышка была открыта, и огонёк мог бы вспыхнуть от любого нажатия.
— Юль, ты перегибаешь. Девчонке некуда идти, зима, ты что — на улицу?
— Не «девчонка». Квартирантка. Тридцать два года. Взрослый человек.
— Она тут ни при чём.
— Ни при чём? — Юлия встала. Стул отъехал назад и ударил о холодильник. — Твоя куртка на её крючке. Твой одеколон в нашей ванной. Шампунь, который ты ей купил. Ты выходишь из её комнаты в два часа ночи в трусах. И она — ни при чём?
Чайник закипел и щёлкнул, выключаясь. Пар поднялся к потолку и растворился.
Александр смотрел на стол. Не на Юлию. На стол, на клеёнку, на свои руки.
— Юля, — сказал он, и Юлия услышала, что он впервые за месяц назвал её «Юля», а не «Юль». Как будто полное имя весило больше. — Я не хочу, чтобы она уезжала.
Не оправдание и не отговорка — прямой текст. Он сказал: не хочу, чтобы она уезжала. И этим сказал всё.
— Это моя квартира, — сказала Юлия.
— Наша, — ответил он. — Ипотека на двоих. Если будешь выгонять — я тоже уйду. И посмотрим, как ты одна двадцать восемь тысяч платить будешь.
Юлия взяла свой пропуск с крючка у двери. Пластик был холодный. Она намотала шнурок на палец и стояла, глядя на мужа, который сидел за столом — крупный, обрюзгший, с залысинами, с зажигалкой в руке. Полжизни.
— Выбирай, — сказала она.
Александр повернулся к Диане. Диана стояла у чайника — маленькая, худая, с дрожащим голосом. Одинокая. Испуганная. Из Балашова, где некого ждать и некуда возвращаться.
— Диан, — сказал он, — никуда ты не поедешь. Я с ней поговорю.
«С ней». Не с женой. Не с Юлией. «С ней» — как о соседке, как о чужой.
Юлия положила пропуск на тумбочку — аккуратно, как на работе кладёт карточки в нужную папку. И вышла из кухни.
***
Она ушла к Лене. Ночевала на раскладушке в комнате, где пахло кошкой и стиральным порошком. Лена ничего не говорила — поставила чай, достала подушку, выключила свет.
Утром Юлия вернулась за вещами. В квартире было тихо. На кухонном столе стояла чашка с недопитым чаем — не её чашка. Дианина, та самая, с голубыми цветами.
Юлия прошла в спальню. Шкаф был наполовину пуст — Александр забрал свои вещи. Переложил к Диане, или в прихожую, или ещё куда — неважно. Он забрал. Это было яснее любых слов.
На полке в ванной одеколон стоял на прежнем месте. А крем от морщин сдвинули на самый край, за коробку с ватными палочками, и Юлия нашла его только потому что знала, где искать.
***
Вечером, когда Юлия собирала сумку в спальне, за стеной — через тонкий гипсокартон — шёл разговор. Александр говорил ровно и спокойно — так, как Юлия не слышала с тех пор, как его уволили. Диана отвечала тепло, с благодарностью.
— Всё наладится, Саш. Она успокоится.
Саш. Не «Александр Петрович». Саш.
— Она не успокоится, — ответил он. — Но это уже не важно. Квартира на двоих. Пусть подаёт на раздел, если хочет. Два года по судам таскаться — не будет. Устанет и отступит. Она всегда отступает.
Она всегда отступает. Двадцать три совместных года — и он знал это так точно, как знают расписание автобуса.
Диана сказала что-то неразборчиво. Потом — смех. Его смех.
— Диан, давай я тебе чайник поставлю. Ты весь день не ела.
— Я волновалась.
— Не волнуйся. Она придёт, заберёт шмотки и уйдёт к подруге. Юлька не скандалистка. Просто побурчит и всё.
Побурчит. Полжизни вместе — побурчит.
За окном во дворе кто-то заводил машину. Двигатель чихнул, завёлся, и машина уехала — и стало тихо.
Юлия застегнула сумку. Молния заела на полпути, и она дёрнула — резко, так что бегунок прошёл до конца с сухим треском.
***
Голоса за стеной продолжались. Юлия стояла в спальне с сумкой в руке и не уходила — потому что слышала каждое слово, и каждое слово было гвоздём.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал Александр. Голос расслабленный, сытый — он так говорил раньше, после ужина, когда всё было хорошо. — Она сама тебя привела. Сама дала ключи. Сама пустила. И сама виновата.
Щёлкнула зажигалка. Диана засмеялась — коротко, неуверенно.
— Саш, ну не надо так. Она хорошая. Просто... замученная.
— Хорошая, — повторил Александр, и в его голосе не было ни злости, ни жалости — только скука. — Хорошая. Регистратурщица. Сорок девять лет. Крем от морщин и халат до колена. Знаешь, Диан, я всю совместную жизнь на неё смотрю и думаю: вот это — всё? Вот эта женщина, с этими руками, с этой стрижкой — и до конца?
Он говорил о ней так, как говорят о старой мебели — той, которую жалко выбросить, но которая занимает место. Юлия стояла по другую сторону стены и держала сумку обеими руками, и сумка была тяжёлая, хотя в ней лежали только самые нужные вещи.
— А ты, — продолжил Александр, и голос стал мягче, — ты другая. Ты слушаешь. Ты не лезешь с квитанциями. Ты не смотришь на меня так, будто я тебе задолжал.
— Саш, я просто...
— Не «просто». Ты — нормальная. А она — замучила. И себя, и меня. Полжизни как каторга, Диан. Понимаешь? Как каторга.
Диана молчала. Потом — шорох, будто придвинулась ближе.
— Я никуда не поеду, Саш.
— И не надо. Это теперь и твой дом тоже. Найдём юриста, разберёмся. Ипотека на двоих — пусть суд решает. Ей достанется доля, пускай продаёт кому хочет. А мы тут останемся.
Мы тут останемся. В её квартире. За её ипотеку. «Мы» — это он и женщина из Балашова, которая три месяца назад стояла в прихожей с чемоданом и говорила: «Спасибо вам, Юлия Сергеевна, я тихая, вы меня не заметите».
За стеной щёлкнул выключатель — свет погас.
— Иди сюда, — сказал Александр.
Юлия вышла из спальни, прошла по коридору, взяла со столика в прихожей ипотечную квитанцию — февральскую, ещё не оплаченную — и положила в карман куртки.
На ключнице рядом с дверью висели три связки. Её, Александра и Дианы. Дианин брелок — пластиковый кот из автомата — висел посередине. Между их ключами. Как будто так и было всегда.
Юлия надела куртку и вышла из квартиры. Замок щёлкнул. За дверью осталась трёшка с ипотекой, тонкими стенами и двумя людьми, которые уже не слышали, как она уходит.
Если подписаться — расскажу, как бывает, когда доверяешь не тем 🔥