Палата. Белая тумбочка. Фотография в рамке — чужая невестка с букетом, и подпись: «Наша Олечка».
— Доченька, скучаю, — говорила свекровь в трубку. — Ты моя радость.
Анна стояла у двери со стаканом воды. Восемь вёсен она варила ей суп, подписывала лекарства, возила по врачам. Ни разу — «Аня». Ни разу — «дочка». Только «Анна Викторовна, подайте воды».
Свекровь положила трубку. Обернулась.
— Анна Викторовна, позвоните Олечке. Скажите — мама скучает.
Анна поставила стакан на край тумбочки. Не рядом с рамкой.
Анна достала из шкафа дорожную сумку и положила на кровать. Замок заедал — третью поездку подряд, и она обещала себе купить новую, но забывала, потому что между поездками были рецепты, аптеки, расписание приёмов и звонки в три часа ночи.
На кухонном столе стояли двенадцать коробок. Амлодипин, эналаприл, метформин — каждая подписана чёрным маркером: дозировка, время, стрелка вверх или вниз в зависимости от давления. Почерк мелкий, привычный, как у медсестры на посту. Анна и была медсестрой — только не на посту, а на кухне свекрови, вот уже восьмую весну.
Сергей сидел в комнате, телевизор бубнил что-то про погоду. Марку на экране сменил прогноз на неделю, и муж прибавил звук, будто это было самое важное событие утра.
— Серёж, я на два дня, — сказала Анна из коридора. — Отвезу, устрою, вернусь в пятницу.
Пульт щёлкнул. Канал сменился.
— Маме позвони оттуда.
Анна не стала уточнять, какой маме — своей или его. Положила последнюю коробку в баул с лекарствами, застегнула молнию до конца и вынесла в прихожую. Там уже стоял чемодан Светланы Борисовны, собранный ещё вчера. Сверху, в прозрачном кармане, лежала фотография в рамке — молодая женщина с букетом белых роз, и внизу, синими чернилами: «Наша Олечка».
Анна остановилась у чемодана. Рамка лежала сверху — синие чернила, буквы крупные, старательные. Потом взяла оба чемодана и вышла на лестницу.
***
Санаторий «Сосновый бор» встретил запахом хлорки и мокрой штукатурки. На рецепции сидела медсестра с журналом — молодая, в свежем халате, с ручкой за ухом.
Анна опустила оба чемодана, повесила баул с лекарствами на плечо и подала документы. Светлана Борисовна стояла рядом, опираясь на трость, и разглядывала коридор с видом женщины, которая бывала в местах получше.
— На кого оформляем? — спросила медсестра.
— Светлана Борисовна Ракитина, семьдесят два, кардиология, — ответила Анна.
Свекровь чуть отодвинула её плечом и наклонилась к окошку.
— Девочка, а врач у вас какой? В прошлый раз был такой толковый, Михаил Андреевич. Меня сопровождающая привезла, — Светлана Борисовна кивнула в сторону Анны, не оборачиваясь. — А вот у младшего моего сына жена, Олечка, она врач-терапевт. Сама говорит — сюда надо ехать, здесь специалисты.
Медсестра перевела взгляд с Анны на свекровь и обратно.
— Вы невестка? — тихо спросила она, протягивая Анне бланк.
— Да.
За стойкой тикали часы. Медсестра больше ничего не спросила, а Светлана Борисовна уже рассказывала, какой Олечке прислали букет на день рождения — «огромный, до потолка, я фотографию покажу, подождите».
Анна расписалась в бланке и подняла оба чемодана. Ручка баула опять заела, и пришлось тащить его за ремень, перекинув через плечо, как носят мешки. Медсестра смотрела ей вслед, пока Анна не скрылась за поворотом коридора. Светлана Борисовна шла впереди, постукивая тростью, и уже на втором этаже остановилась у палаты и обернулась.
— Анна Викторовна, быстрее. Мне прилечь надо с дороги.
Анна Викторовна. Почти два десятилетия в семье — и ни разу Аня, ни разу дочка. Только «Анна Викторовна, подайте воды». Она внесла вещи, опустила баул с лекарствами на стул и начала раскладывать коробки на столике у кровати. Амлодипин — утро. Эналаприл — вечер. Метформин — после еды. Стрелки, пометки, её почерк на каждой упаковке.
Светлана Борисовна тем временем достала из чемодана рамку с фотографией и поставила на тумбочку — ровно посередине, сдвинув коробку с амлодипином к краю.
«Наша Олечка» смотрела с тумбочки, рядом с двенадцатью подписями Анны. Рамка — подписана. Лекарства — подписаны. Имя на рамке было одно. На лекарствах — другое.
***
В столовой стояли длинные столы, покрытые клеёнкой. Алюминиевые крышки на подносах, запах компота и каши, стук ложек, кто-то кашлял за дальним столом. Анна села у окна, придвинула к себе тарелку и положила ложку рядом. Не начала.
За стеной, через стеклянную перегородку, виднелась игровая комната — там чья-то внучка собирала башню из кубиков, и бабушка придерживала нижний ряд, чтобы не упало. Они смеялись.
Напротив села женщина — лет шестидесяти, в вязаной кофте, с полным подносом.
— К маме приехали? — спросила она, разворачивая салфетку.
Анна подняла ложку и снова положила.
— Я даже не знаю, к кому я приехала.
Женщина перестала жевать. Смотрела секунду, две — потом опустила глаза в тарелку и больше ничего не спрашивала.
В игровой комнате башня из кубиков рухнула, и внучка засмеялась так, что было слышно через стекло. Бабушка обняла её обеими руками — привычным жестом, без раздумий, как дышат.
Анна встала, составила нетронутую тарелку на поднос и вышла.
На крыльце санатория курил охранник. Аллея уходила к берёзам, ещё голым — март, почки только набухли. Скамейки мокрые, фонарь с разбитым плафоном. Анна достала телефон и набрала Сергея.
Гудок. Второй. Третий. На пятом он ответил.
— Серёж.
— Ну?
— Она меня представила сопровождающей. При медсестре. Про Олечку рассказывала минут десять. А я стояла с двумя чемоданами и баулом лекарств.
В трубке что-то зашуршало. Сергей переложил телефон в другую руку — или пульт, или и то и другое.
— Ань, мама просто... — Он помолчал. — Ну она по-разному выражает чувства. Олечка далеко, она скучает. А ты рядом, она привыкла. Это не значит, что она тебя не ценит.
Анна застегнула молнию на куртке до подбородка.
— Серёж, она меня по имени-отчеству зовёт. Восемь вёсен. Я ей суп протёртый варю, давление меряю, ночью встаю — а она мне «Анна Викторовна».
— Ну она... Она строгая. Ты же знаешь.
— А Олечка — «доченька».
Канал переключился — Анна услышала через трубку.
— Ань, не придумывай. Тебе что, звание нужно?
Анна убрала телефон в карман и застегнула молнию кармана. До конца, с усилием, будто внутри было что-то, что могло выпасть.
Между берёзами ветер шевелил прошлогоднюю листву. Никто не подметал — не сезон.
Утром Анна принесла свекрови протёртый суп в термосе. Варила его в общей кухне санатория — попросила у поварихи кастрюлю, сама чистила морковь, сама тёрла через сито. На это ушёл час, и руки от горячего бульона покраснели.
Светлана Борисовна сидела в комнате, подперев подушками спину. На столике у изголовья стояла рамка с Олечкой — утром свекровь её подвинула ближе к себе, на расстояние вытянутой руки.
— Поставьте вот сюда, — сказала Светлана Борисовна, показав тростью на край стола. — И ложку не забудьте.
Анна опустила термос. Открыла крышку. Пар пошёл вверх — густой, с морковным запахом.
— Светлана Борисовна, я вот что хотела спросить... Кардиолог ваш, Нечипоренко, он на три назначил. Я пойду с вами?
— Не надо, — свекровь дунула на ложку. — Я сама. А то как в прошлый раз: зашли вдвоём, он спрашивает — «это дочь?» — неудобно получилось.
За стеной послышался смех — из соседней палаты. Чей-то телевизор, какая-то передача. Свекровь взяла ложку обратно и стала есть, не глядя на Анну.
— Что неудобного, Светлана Борисовна?
— Ну... — Свекровь отложила ложку. — Ну вы же не дочь, Анна Викторовна. Зачем путать людей? У меня дочери нет, это правда. Но Олечка — она как дочь. Она медик, она понимает. А вы... вы медсестра. Это другое.
За стеной снова засмеялись. Свекровь невозмутимо придвинула термос и стала есть — не торопясь, аккуратно, промокая губы салфеткой.
— Я тоже медик, — сказала Анна. — Я медсестра с двадцатилетним стажем.
Свекровь выпрямилась и опустила ложку.
— Олечка врач, — повторила она, как ставят точку. — А вы — медсестра. Я не хочу обидеть, Анна Викторовна. Я говорю как есть.
Потом подвинула к себе термос и продолжила — не торопясь, промокая губы салфеткой. Как будто разговора не было. Как будто Анна — предмет мебели, стоящий у двери.
На приём к кардиологу Светлана Борисовна ушла одна.
Анна осталась в номере. Сидела на стуле для посетителей и смотрела на тумбочку. Рамка с Олечкой — ровно посередине. Двенадцать коробок лекарств — по краям, как свита вокруг портрета. Каждая подписана её рукой. Мелким, ровным почерком медсестры, который никто никогда не похвалил.
Она открыла верхний ящик тумбочки. В ящике — обычное: расчёска рядом с очками в футляре, пакетик сухариков и журнал с кроссвордами. Открыла нижний — носки, конверт с деньгами. Ни одной фотографии Анны — ни записки к празднику, ни открытки, которые она дарила каждый год.
Она закрыла ящик и села обратно. В коридоре скрипнула тележка с обедом — привезли кому-то в соседнюю комнату. Жизнь продолжалась. Супы варились. Лекарства принимались по расписанию.
Днём Анна сидела на скамейке у корпуса, когда к ней подсела та самая женщина из столовой — в вязаной кофте, с яблоком в руке.
— Не обижайтесь, что я вчера спросила, — начала она, откусывая. — У вас лицо такое было... Как у дочки моей, когда свекровь ей в первый раз «обслугой» назвала.
Анна сняла колпачок с ручки и снова надела. Привычка — когда нечем занять руки, маркер или ручка всегда при ней, как стетоскоп когда-то.
— У меня не так.
— Не так?
— Хуже. — Анна повернула ручку вертикально, как шприц. — Обслугу хотя бы замечают. По имени. А мне — по имени-отчеству. Как в регистратуре.
Женщина перестала жевать.
— Простите. Это... — Она положила яблоко на скамейку. — Сколько вы при ней?
— Восемь вёсен. С тех пор как ей стало плохо с сердцем. Мой муж — её старший. Есть ещё младший, у него жена — Олечка. Вот Олечка — «доченька». А я — «Анна Викторовна, подайте воды».
За забором санатория проехала машина. Где-то далеко заработала бензопила — кто-то пилил сухостой.
— А эта Олечка — она что, помогает?
Анна засмеялась. Коротко, без радости, как кашляют.
— Олечка приезжает раз в году. На два дня. С тортом и новой блузкой. Целует свекровь в обе щеки, фотографируется, говорит «мамочка, как вы хорошо выглядите» — и уезжает. И свекровь весь следующий месяц рассказывает, какая Олечка чудесная. А что я каждое утро меряю давление, варю суп и подписываю двенадцать коробок лекарств — это так, фон.
Женщина молчала. Потом подняла яблоко, повертела и убрала в карман.
— У меня тоже... — Она не закончила. — Ладно. Не в этом дело. А муж-то ваш что?
— Муж говорит, что я придумываю. Что мама «по-разному выражает чувства».
— И вы терпите.
— А куда я? Она больная. Серёжа не справится. Олечка не приедет. Кто, если не я?
Женщина встала и надела вязаную кофту ровнее, будто собиралась уходить.
— А вы когда в последний раз о себе подумали?
Анна не ответила. Сняла колпачок с ручки, надела обратно и тут же стянула снова.
Вечером Анна вернулась в номер, чтобы дать свекрови вечерние таблетки. Светлана Борисовна лежала на кровати с телефоном у уха. Анна вошла тихо — дверь в санатории не скрипела, петли смазаны, — и свекровь не заметила.
— Олечка, доченька, скучаю, — говорила Светлана Борисовна таким голосом, которого Анна за восемь вёсен не слышала ни разу. Мягким. Тёплым. Как говорят с ребёнком, которого любят без условий. — Ты моя радость. Как ты там? Береги себя. Я по тебе каждый день думаю.
Анна остановилась у двери. В руке — стакан воды и две таблетки эналаприла.
— Когда приедешь? — продолжала свекровь. — Я тебе тут шаль купила, красивую, с кистями. Ты же любишь с кистями?
В трубке что-то ответили — коротко, на секунду. Свекровь засмеялась — звонким, живым смехом, которого Анна за всё это время не слышала ни разу.
— Ладно, целую, доченька. Скучаю.
Положила трубку. Повернулась — и увидела Анну.
Голос стал другим за секунду. Как выключатель повернули. Мягкость ушла, вернулся сухой тон, прямой взгляд поверх очков.
— Анна Викторовна, подайте воды. И позвоните Олечке, пусть на выходные приедет. Скажите — мама скучает.
Анна опустила стакан на тумбочку. Не рядом с рамкой — на край, подальше.
Скажите — мама скучает. Анна должна была САМА позвонить Олечке. Передать приветы. Стать почтальоном чужой любви.
— Таблетки, — сказала Анна. — Эналаприл. Две.
Светлана Борисовна взяла стакан и приняла таблетки. Потом сдвинула стакан обратно и потянулась к рамке — поправить, чуть повернуть к свету. На фотографии Олечка стояла с букетом белых роз — студийный свет, чернильная подпись внизу.
Анна вышла и прикрыла дверь. В коридоре было пусто — только свет дежурной лампы и запах хвойного освежителя. Она прислонилась к стене и достала ручку из кармана. Сняла колпачок. Надела.
Доченька, скучаю. Ты моя радость.
Восемь вёсен она варила протёртые супы, подписывала лекарства, возила по санаториям, вставала ночью на каждый звонок — и ни разу, ни одного раза не услышала этого голоса. Для неё был другой — сухой, строгий, с «Анна Викторовна» и с тростью, которой указывают.
А для Олечки, которая приезжала на два дня в году с тортом и блузкой, — «доченька, скучаю, ты моя радость».
Наутро к Светлане Борисовне пришла соседка по палате — Зинаида Павловна, полная женщина с одышкой, которая лечила колени. Анна принесла свекрови завтрак и готовилась уйти, но Светлана Борисовна заговорила — не с ней, а через неё, как говорят через переводчика, которого не считают за человека.
— Зиночка, вот посмотрите, — свекровь достала рамку со столика и протянула соседке. — Это моя Олечка. Красавица. Врач-терапевт, между прочим. Жена младшего сына. Она мне как дочь — всё понимает, всё чувствует. Звонит каждый день, спрашивает: «Мамочка, как вы?»
Зинаида Павловна посмотрела на фотографию, потом на Анну.
— А это кто вас привёз?
— Это? — Светлана Борисовна махнула тростью. — Это сноха старшего. Приставили ко мне.
Приставили. Как конвоира. Как сиделку из собеса.
— А-а, — протянула Зинаида Павловна и посмотрела на Анну другим взглядом. Не сочувственным — оценивающим, как смотрят на человека, который слишком много терпит.
Анна придвинула поднос с завтраком к свекрови.
— Светлана Борисовна, я вашу кашу варила полчаса, чтобы без комков. И творог протирала через сито, как вам нравится.
Свекровь даже не обернулась.
— Зиночка, а Олечка мне в прошлый раз такие конфеты привезла — вы не поверите. Из Москвы, ручная работа. Полкоробки до сих пор стоит. А то, что сюда привезли, — свекровь кивнула в сторону подноса, — ну, это стандартное. Обычное.
Обычное. Полчаса у плиты, творог через сито, каша без комков — обычное.
Анна вышла и позвонила Сергею. Он ответил на втором гудке — видимо, телевизор был на паузе.
— Серёж, она при соседке назвала меня «сноха старшего, приставили ко мне». А Олечку — «как дочь, всё понимает, всё чувствует».
На том конце провода щёлкнул канал.
— Ань, мама просто... ну, она хвастается. Олечка красивая, она врач. Мама гордится. Это не значит, что она тебя не ценит. Ты просто слишком чувствительная.
— Серёж. Она фотографию Олечки на тумбочку ставит. Каждый раз. А моей фотографии у неё нет. Ни одной. Нигде. За почти два десятилетия.
— Ну... — Сергей переложил трубку. Или пульт. — Ну и что? Она тебя каждый день видит. Зачем ей твоя фотография?
Анна убрала телефон в карман. Молнию застегнула до упора. Так, что ткань натянулась.
Вечером, после процедур, Анна зашла в номер забрать термос. Светланы Борисовны не было — ушла в процедурный. На столике у кровати стояла рамка с Олечкой. Рядом — двенадцать коробок с лекарствами, подписанных Анниной рукой. Рамка — по центру. Коробки — по краям, как свита вокруг портрета.
Анна взяла рамку. Повертела. На обратной стороне, карандашом, свекровь написала: «Олечка, день рождения, 2024». Почерк дрожащий — писала сама, старательно.
Анна вернула рамку на место. Открыла тумбочку — проверить, может, где-то есть хотя бы одна фотография с ней. Или записка. Или открытка к восьмому марта, которые она каждый год дарила свекрови — аккуратные, с цветами, с «любимой Светлане Борисовне».
В ящике — расчёска рядом с очками в футляре, журнал, деньги в конверте. И ни одной фотографии Анны — ни записки к празднику, ни открытки.
Зато на дне ящика — ещё одна рамка. Пустая. С ценником. Свекровь купила её здесь, в киоске санатория, — Анна видела точно такие на витрине. Купила и положила в ящик. Пустая рамка — для кого? Для следующей фотографии Олечки.
Анна закрыла ящик. Потом открыла снова. Достала пустую рамку и приставила рядом с Олечкиной. Две — одна с лицом, другая без. Как два места за столом: одно занято, другое не будет занято никогда.
Потом убрала пустую рамку обратно и села на стул. В коридоре скрипнула тележка. За окном темнело — мартовский вечер, короткий, как терпение.
Утром Светлана Борисовна сидела в комнате и разговаривала по телефону. Анна пришла с завтраком — овсянка, протёртая, без комков, как всегда. Сдвинула тарелку к свекрови, положила ложку. Светлана Борисовна говорила в трубку и не обернулась.
— ...нет, Олечка, ты не представляешь, какой здесь воздух. Сосны. Тебе бы понравилось. В следующий раз вместе поедем, я Анне Викторовне скажу — пусть путёвку оформит. На двоих. Ты и я.
На двоих. Ты и я. Путёвку оформит Анна Викторовна.
Свекровь положила трубку и повернулась.
— Анна Викторовна, овсянка горячая?
— Да.
— Подуйте.
Анна стояла с ложкой в руке. За окном на аллее кто-то смеялся — женщина с ребёнком, воскресная прогулка. Ребёнок кричал «баба!» — и женщина подхватывала его на руки.
— Светлана Борисовна.
— Что?
— Вы только что просили Олечку поехать в санаторий. Путёвку оформить попросили меня. А почему Олечка сама не оформит? Она же врач. Она разбирается.
Свекровь выпрямилась и опустила ложку.
— Олечка занятая. У неё работа, семья. Она не может всё бросить и бегать по инстанциям. А вы всё равно этим занимаетесь.
Всё равно. Как будто это — не труд, а погода. Просто идёт дождь. Просто Анна Викторовна оформляет путёвки.
— Светлана Борисовна, — сказала Анна, и голос не дрогнул, потому что она привыкла говорить спокойно, как на посту. — Вы когда-нибудь думали о том, что Олечка за все эти годы ни разу не повезла вас к врачу? Ни разу не подписала вам лекарства? Ни разу не встала ночью на ваш звонок?
Свекровь отложила ложку.
— Олечка — занятая женщина. А вы, Анна Викторовна, — свободная. У вас нет... — она запнулась, подбирая слово, — такой карьеры. Вы медсестра. Вам это привычно. А Олечке — нет. Ей это в тягость, а вам — нет. Разница.
Разница. Олечке — в тягость. Анне — привычно. Потому что Анна — медсестра, а Олечка — врач. Потому что один человек заслуживает любви, а другой — задания.
Анна положила ложку рядом с тарелкой. Ровно. Параллельно краю.
— Я подую, — сказала она. — Подождите.
Она дунула на овсянку, отодвинула тарелку к свекрови и вышла в коридор. Прислонилась к стене.
Восемь вёсен. Ночные звонки. Протёртые супы. Подписанные лекарства. Санатории дважды в год. И — «Анна Викторовна, подуйте».
А Олечка — «доченька, скучаю, ты моя радость».
И пустая рамка в ящике, которая никогда не будет для Анны. Потому что Анне — не положено. Анна — привычно. Анна — фон.
Вечером Анна зашла в палату в последний раз. Светлана Борисовна лежала и листала журнал с кроссвордами. На столике — рамка с Олечкой, двенадцать коробок, стакан с водой.
— Анна Викторовна, закройте окно, дует, — сказала свекровь, не поднимая головы. — И позвоните Олечке. Скажите, пусть на выходные приедет. Мама скучает.
Анна закрыла окно. Потом подошла к тумбочке. Взяла одну коробку — амлодипин, утренний, — и положила рядом с рамкой. Ровно рядом. Рамка — слева, коробка — справа. Фотография Олечки и почерк Анны, бок о бок.
— Светлана Борисовна.
— Что? — Свекровь подняла голову.
— Я не буду звонить Олечке.
Журнал опустился на одеяло.
— Почему?
— Потому что я — не курьер. — Анна открыла шкаф и достала свою сумку. — Всё это время я вожу вас по врачам, по санаториям, варю вам суп, подписываю каждую коробку — каждую, Светлана Борисовна, своей рукой. А доченька у вас — Олечка. Которая приезжает с тортом на два дня в году.
Анна расстегнула дорожную сумку. Замок заел — как всегда. Дёрнула сильнее. Открылся.
— Пусть Олечка приедет в следующий раз. Пусть Олечка подпишет вам лекарства. Пусть Олечка встанет ночью, когда вам плохо.
Светлана Борисовна выпрямилась. Трость стояла у кровати — привычно, в одном шаге.
— Анна Викторовна...
— Меня зовут Анна. Просто Анна. За почти двадцать лет в вашей семье вы ни разу не сказали мне «Аня». Ни разу «дочка». Ни разу даже просто по имени. А Олечке — «доченька, скучаю, ты моя радость». Я слышала. Вчера. Через дверь.
Анна положила в сумку зубную щётку и полотенце. Свекровь молчала.
— Я не прошу любви, — продолжала Анна. — Я прошу хотя бы... хотя бы имени. Но вы и этого не можете. Потому что для вас я — привычно. Фон. Обслуга. А Олечка — событие.
Она застегнула сумку, подняла с пола и повесила на плечо.
— Лекарства подписаны, расписание у кровати, номер врача в телефоне. Если что-то понадобится — позвоните Олечке.
Анна вышла из палаты и не обернулась. Дверь за ней не хлопнула — петли смазаны, как всё в этом санатории.
***
Светлана Борисовна сидела на кровати. Журнал лежал на одеяле, раскрытый на странице с незаполненным кроссвордом. На тумбочке — рамка с Олечкой, двенадцать коробок и пустой стакан, который некому наполнить.
Трость стояла рядом. Подать её было некому.
Свекровь взяла телефон. Не сразу — сначала потянулась к трости, но трость не достала: обычно Анна подавала. Пришлось встать самой, придерживаясь за спинку кровати. Потом села обратно и набрала номер.
Два гудка. Три. Пять.
— Олечка? Доченька, это я. Ты не могла бы... мне нужно тут, в санатории... Анна Викторовна уехала, и мне некому...
На том конце зашуршало.
— Мам, я не могу сейчас. У меня в субботу запись, на маникюр. И Костя хотел к друзьям. Может, попросите Серёжу?
— Серёжу? — Свекровь помолчала. — Серёжа не... Олечка, мне правда нужно. Тут лекарства, расписание, я одна не разберусь.
— Мам, ну вы же взрослый человек. Попросите медсестру. Я на следующей неделе... может быть. Ладно? Целую.
Гудки.
Светлана Борисовна положила телефон на одеяло. На экране — время звонка: сорок семь секунд.
Она позвонила Сергею.
— Серёженька, тут такое дело. Анна Викторовна уехала. Просто собрала вещи и уехала. С характером она, Серёж. Я ведь ничего такого не сказала, просто попросила окно закрыть. А она — сумку в руки и ушла. Как это называется? Бросить больного человека посреди курса?
Сергей молчал. На фоне работал телевизор — прогноз погоды, вечерний выпуск.
— Мам, ну... Я поговорю с ней.
— Поговори. — Голос Светланы Борисовны стал другим. Жёстким. — И скажи ей — Олечка бы так не поступила. Олечка — человек. А эта твоя Анна — обиделась непонятно на что и бросила меня одну. С больным сердцем. В чужом городе.
Сергей выключил телевизор. Впервые за разговор.
— Мам, а Олечке ты звонила?
— Звонила. Олечка не может. У неё... дела. Но она хотя бы позвонила, поговорила со мной. А Анна Викторовна — собрала вещи и ушла без предупреждения. Вот такие люди, Серёженька. Вот такие.
— Ладно, мам. Я... разберусь.
— Разберись. И скажи ей: если она думает, что незаменима, — пусть подумает ещё раз. Олечка говорила, в Москве есть хорошие сиделки. Профессиональные. Не то что медсёстры на пенсии.
Сергей нажал отбой. Экран телевизора был чёрный. Пульт лежал на подлокотнике, но он его не взял.
Потом взял. Включил. Нашёл спортивный канал. Откинулся на диван.
Он не перезвонил Анне.
На столике у кровати в палате санатория «Сосновый бор» стояла рамка с фотографией Олечки. Рядом — двенадцать коробок с лекарствами, подписанных мелким почерком Анны. И пустой стакан, который высох к утру.
Трость стояла у кровати — подать было некому. Олечка не приехала, а Сергей включил телевизор.
А Анна ехала домой в электричке, прижимая к боку дорожную сумку с заедающим замком. За окном тянулись мартовские берёзы, голые и мокрые. Ей нужно было купить новую сумку. Восемь вёсен она собиралась это сделать.