Наутро он сжёг справку в печке.
Смотрел, как сворачивается бумага, чернеет, превращается в пепел. Чувствовал облегчение и страх одновременно. Если узнают, что уничтожил документ — конец. Исключат из партии, снимут с работы, а то и хуже.
Но не мог он отдать эту бумагу Степану. Не мог допустить, чтобы по деревне поползли новые слухи, чтобы её травили, гнобили, выживали.
Днём на ферме случилось ЧП.
У Зинки работающей в свинарнике, пропал поросёнок. Не то сам убежал, не то украл кто. Зинка подняла крик на всю деревню:
— Это Левинская! Больше некому! Она чужая, у неё глаз недобрый!
Анна в это время была в телятнике, работала. К ней ворвались Зинка и две её подружки — краснорожие, злые.
— Ты! — заорала Зинка. — Признавайся, куда поросёнка дела?
Анна выпрямилась, посмотрела на них спокойно.
— Я с телятами с утра...Никуда не ходила.
— Врёшь! — Зинка шагнула к ней, схватила за грудки. — Говори, сука, куда спрятала?
— Отпустите, — тихо сказала Анна. — Я ничего не брала.
— Ах ты...
Зинка замахнулась, но её перехватили.
— Стоять! — рявкнул Воронцов, входя в телятник. — Что здесь происходит?
Он сам не понял, как оказался здесь. Услышал крик, и ноги сами принесли.
— А, товарищ парторг! — Зинка отпустила Анну, повернулась к нему. — Вот, воровку ловим! У меня поросёнок пропал, а она чужая, больше некому!
— Доказательства есть?
— А что доказывать? И так ясно!
— Ясно будет на собрании, — твёрдо сказал Воронцов. — А сейчас все по рабочим местам. Разберёмся.
Зинка фыркнула, но подчинилась. Уходя, обернулась, бросила на Анну злой взгляд.
— Ещё встретимся.
Когда они ушли, Анна прислонилась к стене, закрыла глаза. Дрожала.
— Спасибо, — выдохнула.
— Не за что, — он подошёл ближе. — Вы как?
— Нормально. Привыкла.
— К такому нельзя привыкнуть.
— Можно, — она открыла глаза, посмотрела на него. — Ко всему можно привыкнуть. Даже к ненависти.
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему нет названия. Не жалость, не сочувствие. Что-то большее.
— Анна, — сказал он тихо. — Я...
— Не надо, — перебила она. — Не говорите ничего. Я знаю, что вы чувствуете. Я тоже... Но нельзя. Вам нельзя. Вы парторг. У вас семья. А я — чужая. И если нас увидят вместе, вам конец.
Он молчал. Потому что она опять была права.
— Я приду вечером, — сказал он. — Скажу, что поросёнок нашёлся.
— Нашёлся?
— Найдётся. Я скажу, что в лесу поймали. Не в первый раз.
Она улыбнулась — впервые за всё время. Светло, грустно, благодарно.
— Вы рискуете, Николай Иванович. Из-за меня.
— Знаю.
— Зачем?
Он помолчал, потом ответил:
— Не знаю.
Она посмотрела на него долгим взглядом ...
***
Вечером он пришёл. Сказал, что поросёнок нашёлся — в овраге за лесом, жив, здоров. Зинка поворчала, но отстала.
Анна ждала его у телятника. В руках — узелок.
— Это вам, — протянула. — Пирожки. Я испекла.
Он взял, развернул. Тёплые ещё, румяные. Домашние.
— Спасибо.
— Не за что. Вы за меня заступились.
Они сели на скамейку. Ночь была тихая, звёздная, тёплая. Где-то далеко пели девки, доносились смех и гармошка.
— Анна, — сказал он. — Расскажите про отца. Каким он был?
Она помолчала, потом заговорила:
— Умный был. Книжки любил. Учил меня читать, когда мне три года было. Говорил: «Аня, без грамоты в жизни пропадёшь». Мать ругалась: «Рано ещё, маленькая». А он смеялся: «Ничего, пусть привыкает».
— А потом?
— А как то ночью я проснулась от крика. Они его тащили, а он кричал: «Мария, дочку береги!». Мама меня к себе прижала, закрыла руками, чтоб я не видела. А я видела. В щёлку между пальцев.
Она говорила спокойно, но он чувствовал, как ей тяжело.
— А мама?
— Маму через год забрали. Как ЧСИР. Меня в детдом. Там и выросла.
Он слушал и думал: как же так? Как можно было сломать столько жизней, столько судеб? И зачем?
— Вы не виноваты, — сказал он. — Ни в чём.
— Знаю, — она усмехнулась. — Только другим не объяснишь. Для них я — дочь врага. Чужая. На всю жизнь.
— Не для всех.
— Для всех, Николай Иванович. Для всех, кроме Вас.
Она повернулась к нему, и в глазах её блестели звёзды.
— А вы для меня кто? — спросила тихо.
Он молчал. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я не знаю, — ответил честно. — Но я... я не могу без Вас.
— И я не могу, — шепнула она. — Только что нам с этим делать?
— Не знаю.
Они сидели рядом, почти касаясь друг друга, и молчали. Где-то далеко играла гармошка, смеялись люди, а здесь, у телятника, стояла тишина — особенная, звенящая, полная того, что нельзя было сказать вслух.
Потом он встал.
— Поздно. Мне пора.
— Идите, — она тоже встала. — Спасибо за пирожки.
— Спасибо Вам.
Он пошёл, но на полпути обернулся. Она стояла на фоне тёмного телятника, тонкая, светлая, и смотрела ему вслед.
— Анна! — крикнул он. — Я завтра приду!
Она кивнула.
Он шёл домой и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Опасный, запретный, но такой живой, что ради него можно было рискнуть всем.
Дома его ждала Клавдия. Спала уже, уставшая после работы. На столе — ужин, остывший, нетронутый. Дети посапывали за занавеской.
Он сел за стол, положил голову на руки. Пирожки Анны пахли детством, домом, чем-то забытым. Он откусил кусочек — вкусно, очень вкусно. Как мать пекла когда-то.
— Николай? — Клавдия заворочалась. — Ты чего не спишь?
— Сейчас, — ответил он. — Иду.
Он погасил свет, лёг рядом с женой, закрыл глаза. Но сон не шёл. Перед глазами стояла она — Анна, её глаза, её улыбка, её голос.
А ещё — страх. Холодный, липкий. Что если узнают? Что если донесут? Что если...
Он заставил себя не думать. Но мысли не слушались.
Где-то далеко за деревней кричал петух. Ночь кончалась. Утро приближалось. А с ним — новый день, полный лжи, масок и невозможной, запретной любви.
Продолжение следует ...