— Ну вот, — сказал мужчина. — Прекрасно.
Лифт дёрнулся, загудел — и встал.
Галина Сергеевна нажала кнопку первого этажа ещё раз. Потом ещё. Потом все кнопки подряд — методично, снизу вверх. Ничего. Тусклая лампочка под потолком мигнула и осталась гореть — слабо, как будто тоже не была уверена, стоит ли.
— Диспетчер, — сказал мужчина и кивнул на красную кнопку в углу.
— Я вижу, — сказала Галина Сергеевна.
Она нажала. Где-то далеко, в недрах дома, что-то пикнуло.
— Алло? — сказал далёкий равнодушный голос.
— Мы застряли. Седьмой подъезд, между третьим и четвёртым этажом.
— Принято. Ждите, — сказал голос — и отключился.
— Долго ждать? — спросил мужчина.
— Откуда я знаю.
Они помолчали. Кабина была маленькой — два человека, две сумки, полтора метра пространства. Мужчина был высокий, в светло-сером пальто, с сединой на висках и какими-то очень знакомыми — Галина Сергеевна не могла понять почему — руками. Большие руки, широкие в ладони.
— Михаил, — сказал он и чуть наклонил голову.
— Галина.
— Давно здесь живёте?
— Двадцать лет. А вы?
— Я не живу. К сестре приехал. Она на четвёртом.
— Ваша сестра — Нина Павловна?
— Да.
— Хорошая женщина.
— Согласен. — Он чуть улыбнулся. — Хотя вредная.
Галина Сергеевна невольно тоже улыбнулась.
— Это да.
Прошло минут десять. Потом двадцать. Снаружи было тихо — ни шагов, ни голосов. Дом в середине дня вымирал: все на работе, дети в школе, старики, может спят, а может гуляют.
— Садитесь, — сказал Михаил и кивнул на угол кабины.
— Я постою.
— Галина, нам, возможно, здесь долго. Садитесь.
Она посмотрела на него. Потом на угол. Потом всё-таки опустилась — осторожно, держа сумку на коленях. Михаил сел напротив, привалившись спиной к стенке.
— Вы откуда приехали? — спросила она.
— Из Петербурга.
— Давно там?
— Лет тридцать. А до этого — здесь жил. В этом районе, кстати.
Галина Сергеевна посмотрела на него чуть внимательнее.
— В каком году уехали?
— В девяносто втором. После института.
— Какой институт?
— Политех. — Он помолчал. — А вы здесь всегда жили?
— С рождения. На Садовой выросла. Школа была — двести семнадцатая.
Михаил медленно повернул голову.
— Двести семнадцатая, — повторил он.
— Да.
— Я в двести семнадцатой учился.
В кабине стало очень тихо. Только гудел где-то далеко лифтовый механизм — не их, соседнего подъезда.
— В каком году окончили? — спросила Галина Сергеевна. Голос у неё вдруг стал чуть другим — осторожным, как бывает, когда идёшь по льду и не знаешь, насколько он толстый.
— В восемьдесят пятом.
Она молчала секунду.
— Я в восемьдесят шестом.
Михаил смотрел на неё. Она смотрела на него.
— Мишка, — сказала она тихо. Не вопрос — просто слово, которое вдруг само вышло.
Он долго смотрел на неё. На лицо, которое было и незнакомым, и — чем дольше смотришь — всё более знакомым. Как бывает с мелодией, которую не слышал тридцать лет: сначала не узнаёшь, потом — откуда-то изнутри — начинает подниматься что-то тёплое.
— Галка, — сказал он.
И они оба замолчали — надолго, как замолкают люди, которым вдруг стало много о чём говорить и непонятно, с чего начать.
— Ты совсем не изменилась, — сказал он наконец.
— Неправда.
— Ну, почти.
— Совсем неправда. — Она чуть усмехнулась. — Мне шестьдесят три года, Михаил.
— Мне шестьдесят шесть. Я в курсе, как выглядят шестьдесят три.
Она покачала головой. Смотрела на него — и узнавала: вот эти руки, вот этот наклон головы, когда думает. Виски были седые, лицо — другое, прожитое, с морщинами у глаз. Но глаза — те же. Серые, чуть прищуренные. Она всегда думала, что таких глаз больше ни у кого нет.
— Ты помнишь, как мы познакомились? — спросил он.
— Конечно помню.
— Расскажи. Хочу проверить, совпадают ли версии.
— Октябрь, восемьдесят четвёртый год, — сказала она. — Дискотека в актовом зале. Я пришла с Наткой Соловьёвой, вы пришли с Серёжей Ворониным. Играли «Модерн Токинг». Ты подошёл и спросил, не хочу ли я танцевать.
— Я сказал «потанцуем»?
— Нет. Ты сказал: «Слушай, ты не хочешь выйти отсюда? Тут душно и громко».
Михаил засмеялся — негромко, удивлённо.
— Точно. Я совершенно не умел знакомиться.
— Мы вышли на улицу и проговорили до десяти вечера. Про что — уже не помню. Про всё подряд. Потом ты пошёл меня провожать, хотя я жила в двух кварталах.
— Мы шли час.
— Час и двадцать минут. Я потом посмотрела на часы в подъезде.
Он смотрел на неё с каким-то тихим изумлением.
— Ты помнишь час и двадцать минут.
— Я много чего помню, — сказала она просто.
За стеной что-то лязгнуло — далеко, не их этаж. Они оба вздрогнули, потом поняли, что это не помощь, и расслабились.
— Сколько мы тогда встречались? — спросил он. — Я всё время думаю — три месяца или четыре?
— Три с половиной. С октября по конец января.
— Почему ты ушла?
Галина Сергеевна посмотрела на него — спокойно, без обиды. Столько лет прошло, что обида давно превратилась во что-то другое. В воспоминание об обиде, что ли. В историю, которую рассказываешь самой себе иногда.
— Я не ушла. Ты перестал звонить.
Он помолчал.
— Я знаю, — сказал он.
— Ты нашёл кого-то из своего класса. Таню Белову.
— Да.
— Я видела вас в феврале у кинотеатра. Ты держал её за руку.
— Галка...
— Мишка, это было сорок лет назад. Я не в претензии. — Она улыбнулась — и улыбка была настоящая, без горечи. — Я просто отвечаю на вопрос.
Он смотрел на свои руки.
— Я был идиот, — сказал он. — Мне было семнадцать лет, и я был законченный идиот.
— Да , я согласна, — сказала она. — Это достаточное объяснение.
— Ты тогда переживала?
Пауза.
— Очень, — сказала она честно. — Всю весну. Потом лето. Потом прошло.
— Прости меня.
Она посмотрела на него — с удивлением почти.
— Михаил. Сорок лет прошло.
— Я знаю. Всё равно прости.
— Прощаю, — сказала она. — Давно простила.
Снова помолчали. Но молчание было уже другим — не неловким, как в начале, а каким-то тёплым. Как бывает между людьми, которые вдруг обнаружили, что знают друг друга дольше, чем казалось.
— Как жизнь сложилась? — спросил он. — Если не против.
— Замужем была. Двадцать два года. Потом развелись — мирно, без войны. Сын, ему сейчас тридцать восемь, живёт в Москве. Двое внуков. Работала учителем литературы, вышла на пенсию три года назад. — Она помолчала. — Вот, собственно, и всё.
— Не мало.
— А у тебя как?
— Женат. Тридцать два года. Дочь, зять, внучка. — Он чуть улыбнулся. — Работал инженером, потом своё дело открыл, потом закрыл. Сейчас на покое — относительном.
— Счастливы?
Он посмотрел на неё — немного удивлённо от прямого вопроса.
— Да, — сказал он. — Я думаю, да.
— Я тоже, — сказала она. — В целом.
— «В целом» — это хороший ответ для нашего возраста.
— Согласна.
— А помнишь, — сказал он вдруг, — как мы ходили на Чистые пруды? Зимой, в декабре. Ты поскользнулась на льду и чуть не упала, и я тебя поймал — и мы оба всё-таки упали.
Галина Сергеевна засмеялась — неожиданно для себя, по-настоящему.
— И твоя шапка уехала по льду до самого берега.
— И какой-то дедушка её поднял и принёс нам с таким видом, как будто мы его опозорили.
— Он и сказал что-то такое. «Молодёжь», — с укором.
— А нам было смешно, и мы не могли остановиться, и дедушка ушёл совсем обиженный.
Они смеялись — оба, в маленькой застрявшей кабине, между третьим и четвёртым этажом. Смеялись так, как смеются над вещами, которые смешны только двоим, потому что только двое были там и видели того дедушку и шапку на льду.
— А ещё, — сказал он, отсмеявшись, — ты читала мне стихи. Прямо вот так — на улице, на ходу. Я не понимал половину, но делал вид, что понимаю.
— Пастернак. «Февраль. Достать чернил и плакать».
— Именно. Я потом специально прочитал — чтобы понять, что ты имела в виду.
— И понял?
— Нет, — признался он. — Но стихотворение красивое.
Она покачала головой.
— Ты не изменился.
— А ты изменилась. В хорошем смысле. Ты тогда была... немного острая. На всё имела мнение.
— А сейчас нет?
— Сейчас мнения, может, те же, но ты их несёшь спокойнее.
— Это называется «постарела», Михаил.
— Это называется «выросла», Галина.
Снаружи наконец послышались шаги. Голоса. Кто-то деловито переговаривался на лестнице.
— Эй! — крикнул Михаил. — Мы здесь!
— Слышим, слышим! — отозвался сердитый мужской голос. — Сейчас, не торопите!
— Никуда мы и не торопимся, — сказал Михаил тихо. И посмотрел на Галину.
Она встретила его взгляд.
— Странно, правда? — сказал он.
— Что именно?
— Сорок лет. Один город, один район. Ни разу не встретились.
— Ты в Петербурге жил.
— Но приезжал. К сестре — каждый год. По этим же улицам ходил.
— Значит, не пересекались, — сказала она. — Бывает.
— Или время не пришло, — сказал он.
Она посмотрела на него.
— Ты стал философом.
— Сестра говорит, что занудой.
— Нина Павловна умная женщина.
Он засмеялся.
Лифт дёрнулся. Лязгнул. И медленно, со скрипом пошёл вниз.
Двери открылись на первом этаже. Снаружи стоял усатый мужик в синем комбинезоне с гаечным ключом и смотрел на них без особого сочувствия.
— Всё, выходите. Минут на двадцать встанет, пока смажу.
— Спасибо, — сказала Галина Сергеевна.
Они вышли в подъезд. Здесь было прохладно и пахло краской — кто-то красил батареи к зиме.
Михаил поднял воротник пальто.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — сказала она.
Помолчали.
— Нина Павловна знает, что мы знакомы? — спросила Галина.
— Нет. Я никогда не рассказывал ей про тебя.
— Я тоже ей не говорила.
— Откуда ты её знаешь?
— Мы в одном подъезде двадцать лет. Чай пьём иногда.
Михаил покачал головой.
— Вот же, — сказал он негромко. Не Галине — себе.
— Что?
— Нет, ничего. — Он взял свою сумку. — Галина Сергеевна. Можно задать нескромный вопрос?
— Смотря какой.
— Вы сегодня вечером заняты?
Она посмотрела на него. Спокойно, без кокетства — просто посмотрела.
— А ты?
— Я нет, — сказал он. — Нина будет рада, если я задержусь до завтра. Она всегда рада, когда я задерживаюсь — хотя делает вид, что нет. — Он чуть помолчал. — Тут есть ещё место, где можно выпить чаю? Или кофе?
— Есть кафе на Садовой. Хорошее. Там тихо.
— Вы меня приглашаете, Галина Сергеевна?
— Я отвечаю на вопрос, Михаил — сказала она. —Я думала это вы меня приглашаете?
Он улыбнулся — и в этой улыбке Галина Сергеевна вдруг на секунду увидела того мальчика с дискотеки, который подошёл и сказал «слушай, тут душно и громко, не хочешь выйти».
— Приглашаю, — сказал он. — Если вы согласны.
Она подумала секунду. Потом взяла сумку поудобнее.
— Хорошо, — сказала она. — Только зайду домой, поставлю пакеты.
Они шли по Садовой в четыре часа дня — два немолодых человека, которые застряли в лифте и нашли там сорок лет.
Михаил шёл чуть медленнее, чем раньше, — нога побаливала с прошлой зимы. Галина Сергеевна шла так, как ходят люди, которые хорошо знают свои улицы и никуда не торопятся.
— Знаешь, что я вспомнил, пока мы там сидели? — сказал он.
— Что?
— Как ты уходила домой в тот первый вечер. Октябрь, темно, ты в красном шарфе. Обернулась у подъезда и помахала рукой. Я стоял и смотрел — долго, пока не закрылась дверь.
Галина Сергеевна шла и молчала.
— Я тогда подумал, — продолжал он, — что это будет важно. Вот это конкретное: красный шарф, помахала рукой. Не знал почему — просто почувствовал.
— И?
— И запомнил. На сорок лет.
Она посмотрела на него. За окнами кафе горел тёплый свет. Пахло поздней осенью — прелыми листьями и первым холодом.
— Тот шарф у меня до сих пор есть, — сказала она.
Михаил остановился.
— Правда?
— Бабушкин был. Я его берегу.
Он смотрел на неё — с тем выражением, которое трудно назвать одним словом. Не влюблённость — нет, не то. Что-то тише и глубже. Как бывает, когда находишь вещь, которую давно не искал, но рад, что нашёл.
— Знаешь, — сказал он, — я рад, что лифт сломался.
— Я тоже, — сказала она.
И они вошли в кафе.
Нина Павловна узнала обо всём на следующий день — когда брат пришёл к ней не в полдень, как обещал, а в восемь вечера, с каким-то непривычным, чуть растерянным выражением лица.
— Ты где был? — спросила она.
— На Садовой. В кафе.
— С кем?
— С твоей соседкой. Галиной Сергеевной.
Нина Павловна посмотрела на него долго. Потом — на часы. Потом — снова на него.
— Вы просидели там с четырёх до восьми?
— Да.
— Четыре часа?
— Да.
— Миш, — сказала она медленно, — вы же только познакомились.
Михаил поставил сумку. Снял пальто. Повесил на крючок.
— Нет, — сказал он. — Мы познакомились сорок лет назад. Сегодня просто вспомнили.
Нина Павловна открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Галка Соловьёва, — сказала она вдруг. — Тырассказывал про неё. Один раз, мимоходом — когда уезжал в Питер. Сказал: была одна девочка в школе.
— Была, — сказал Михаил.
— И что теперь?
Он немного помолчал. Подошёл к окну. За стеклом был тёмный двор, фонарь, первые снежинки — редкие, неуверенные.
— Не знаю, — сказал он честно. — Мы договорились встретиться в следующий раз, когда я приеду. — Пауза. — Я приеду через две недели.
Нина Павловна смотрела на него.
— Ты обычно раз в год приезжаешь.
— Знаю.
— Миш...
— Нин, — сказал он. — Всё нормально. Просто — встретились два старых человека. Поговорили. Вспомнили.
— «Два старых человека», — повторила она с сомнением.
— Именно.
— У тебя вид, как будто тебе снова семнадцать.
Михаил обернулся. Посмотрел на сестру. Потом — в окно, где снежинки всё уверенней ложились на подоконник.
— Нин, — сказал он. — Бывает так, что правильные вещи случаются не вовремя. Мы с тобой это знаем.
— Бывает, — осторожно согласилась она.
— А бывает, что они случаются точно вовремя. Просто это время — не то, которое ждёшь.
Нина Павловна смотрела на брата долго. На эту его новую, немного растерянную, тихую улыбку. На то, как он стоит у окна и смотрит во двор — как будто там есть что-то интересное, хотя там только фонарь и снег.
Она вздохнула.
— Чай будешь?
— Буду, — сказал он. — Спасибо.
Она пошла на кухню. Он остался у окна
думая про лифт, который сломался в самый нужный момент.