Галина Сергеевна стояла перед зеркалом и поворачивалась то вправо, то влево, придирчиво разглядывая своё отражение. Новое платье цвета пыльной розы сидело на ней идеально — подчёркивало талию, которую она берегла все пятьдесят пять лет, и скрывало то, что беречь уже не получалось.
— Мам, ну как? — крикнула она в сторону кухни, откуда тянуло запахом пирога с яблоками.
Из кухни вышла Нина Павловна — маленькая, лёгкая, как воробушек, восемьдесят лет которой угадывались разве что по рукам да по тому, как она осторожно переступала порог. Она посмотрела на дочь и прижала ладони к щекам.
— Галочка. Господи, ты красавица.
— Да ну тебя, — отмахнулась Галина, но щёки у неё порозовели не хуже платья.
— Я серьёзно! — Нина Павловна подошла ближе и поправила дочери прядь за ухом. — Он придёт и потеряет дар речи.
Галина поймала в зеркале взгляд матери — тёплый, немного тревожный — и улыбнулась.
— Всё будет хорошо, мам.
— Конечно, — согласилась старушка, но как-то чуть быстрее, чем следовало.
Пока мать колдовала на кухне, Галина накрывала на стол и думала — думала о том, как последние годы подруги при каждой встрече умудрялись вворачивать что-нибудь эдакое. Не злобно — хуже, с жалостью.
— Галь, ну ты не переживай, главное здоровье...
— Ты такая самодостаточная, тебе и мужчина не нужен...
— Зато ни от кого не зависишь!
Самодостаточная. Это слово Галина ненавидела лютой ненавистью. Как будто одиночество — это достижение, за которое дают медаль.
Мужчины у неё были. Это она подругам не говорила, потому что зачем — чтобы потом объяснять, почему не сложилось? Был Андрей — хороший, но пил. Был Виктор — замечательный, но женатый, как выяснилось на третьем месяце отношений. Был молодой Дима, который смотрел на неё так, словно она была загадкой вселенной, а потом уехал в другой город и загадку оставил нераскрытой. Жизнь как жизнь.
А Сергей появился полтора года назад — на дне рождения общей знакомой. Пятьдесят восемь лет, вдовец, инженер на пенсии, смешные очки в роговой оправе и привычка перебивать себя посреди рассказа, потому что вспоминал более интересную деталь. Галина влюбилась не сразу — сначала просто разговаривала с удовольствием, потом стала ждать его звонков, а потом однажды поняла, что смотрит в окно и улыбается просто потому, что он сегодня напишет.
Он сделал предложение в кафе, смущённо, без кольца — сказал, что кольцо они выберут вместе. Она согласилась прямо там, не дав ему договорить фразу до конца.
Подруге Томке она позвонила из такси, прижимая телефон к уху и чувствуя себя девочкой.
— Том. Я выхожу замуж.
Пауза.
— Га-аль. Серьёзно?!
— Серьёзно.
— Ну наконец-то! — взвизгнула Томка так, что водитель вздрогнул. — Я уже думала, ты до ста лет будешь со своей мамой куковать!
Галина не обиделась. Она была слишком счастлива.
Сергей позвонил в дверь ровно в семь — он всегда приходил вовремя, это ей в нём нравилось.
— Галочка, — он вошёл с цветами и бутылкой шампанского, поцеловал её в щёку, огляделся. — Как уютно у вас.
— Проходи, Серёжа, — сказала Галина — Я сейчас!
— Нина Павловна, добрый вечер! — крикнул Сергей с улыбкой и тихо, только для Галины: — Хорошо выглядит.
— Она у меня молодец, — с гордостью сказала Галина.
Они сели за стол. Нина Павловна вынесла пирог, разложила по тарелкам, расспрашивала Сергея про детей — у него была дочь в Екатеринбурге. Сергей отвечал охотно, смеялся, хвалил пирог. Галина смотрела и думала: вот оно. Вот так оно и должно быть.
Потом Сергей вдруг стал чуть серьёзнее. Отложил вилку. Посмотрел на Галину.
— Галь, мне нужно поговорить с тобой. Нам нужно поговорить. — Он скользнул взглядом по Нине Павловне и добавил — не грубо, но отчётливо: — Наедине.
Нина Павловна встрепенулась, как птица, которую хотят согнать с ветки.
— Ой, конечно, конечно, — заторопилась она, поднимаясь. — Я совсем забыла, мне надо... я там...
— Мам, сиди, — сказала Галина.
— Да нет, Галочка, вы говорите, мне правда надо кое-что...
И она ушла — быстро, как уходят те, кто привык не мешать. Галина проводила её взглядом с нехорошим чувством в груди.
— Ну? — повернулась она к Сергею.Он помолчал секунду, подбирая слова.
— Галь, я хочу, чтобы мы жили хорошо. Чтобы у нас была своя жизнь, своё пространство. Ты понимаешь?
— Пока не очень.
— Мне кажется... — он снова помолчал. — Нину Павловну нужно устроить в пансионат. Хороший, достойный. Где о ней будут профессионально заботиться. Там подруги, врачи, программы всякие...
Галина не сразу поняла. Буквально несколько секунд она сидела и просто смотрела на него.
— Что?
— Ну, Галь, ты сама подумай. Мы только начинаем жизнь вместе, нам нужно...
— Подожди. — Голос у неё стал очень ровным, что само по себе было плохим знаком. — Ты предлагаешь мне сдать мою мать в пансионат?
— Я предлагаю сделать так, чтобы всем было хорошо, — сказал он терпеливо, будто объяснял очевидное.
— Всем — это кому?
— Нам, Галь. Нам с тобой.
Галина медленно встала. Она не кричала — она была слишком потрясена, чтобы кричать.
— Выйди, пожалуйста, — сказала она.
— Галя, давай поговорим как взрослые люди...
— Я тебя прошу выйти из моего дома.
Он вышел. Галина закрыла за ним дверь и несколько минут стояла в прихожей, глядя в стену.
— Галочка? — Нина Павловна появилась в дверях комнаты — в тапочках, с книжкой в руке, которую явно не читала. — Всё хорошо?
— Всё хорошо, мам, — сказала Галина. — Иди спать. Всё хорошо.
Только ночью, когда мать уснула, Галина позволила себе думать.
Она лежала на спине и смотрела в потолок, и мысли шли одна за другой — некрасивые, неудобные, такие, за которые стыдно, но они всё равно шли.
А что, если он в чём-то прав?
Она гнала эту мысль, но та возвращалась. Мама одна целыми днями, пока Галина на работе. Мама не жалуется, но иногда так смотрит — виновато, почти извиняющеся, словно сам факт её существования является проблемой. В пансионате — люди её возраста, врачи под рукой, не надо сидеть и ждать у окна...
Галина перевернулась на бок.
Нет.
Она вспомнила, как мама не спала, когда у неё была температура сорок. Как собирала её в первый класс и плакала в подъезде, чтобы Галина не видела. Как после смерти отца они стали друг для друга всем — не потому что больше некого, а потому что так получилось, и это было хорошо. Это было правильно.
Нет.Не бывать этому.
Сергей ждал её у подъезда через несколько дней — она увидела его ещё издалека и почувствовала, как ноги сами замедлили шаг.
— Галь, — сказал он, — я нашёл место. Посмотри. — И протянул ей глянцевые буклеты.
Она взяла. Посмотрела. «Пансион "Берёзовая роща"». Улыбающиеся пожилые люди на фотографиях, беседки, клумбы.
— Сколько стоит? — спросила она механически.
— Не волнуйся, я буду помогать платить.
И тут она представила это. Представила, как садится напротив матери и говорит ей: «Мам, мы тут нашли хорошее место...» Представила лицо матери — то, как она кивнёт, скажет «конечно, Галочка, конечно», и постарается не показать, что ей страшно. Потому что всю жизнь старалась не мешать.
— За что ты её так невзлюбил? — спросила Галина.
Голос у неё сорвался.
— Галь, я не невзлюбил, это просто...
— За что?! — Буклеты полетели на тротуар. — Она тихая, она не вмешивается, она пироги тебе печёт, она рада за меня! За что ты хочешь её выгнать из собственного дома, из собственной жизни?!
— Никто её не выгоняет, там прекрасные условия...
— Её дом — здесь! — Галина ткнула пальцем в сторону подъезда. — Она прожила здесь сорок лет! Это её диван, это её кухня, это её окно с геранью! Ты понимаешь это вообще?
Он понимал или делал вид, что нет. Начал говорить — спокойно, рассудительно, и эта рассудительность бесила её больше всего. А потом тон изменился.
— Галина, ты сейчас на эмоциях. Потом сама поймёшь, что я прав. И если ты хочешь нормальных отношений — рано или поздно придётся выбирать.
— Уже выбрала, — сказала она и зашла в подъезд.
Через три недели её остановила соседка с третьего этажа — Раиса Михайловна, маленькая, шустрая, знавшая всё обо всех.
— Галочка, — сказала она, придержав её за локоть, — ты уж не обижайся, но я должна сказать. Твой... ну, жених бывший... он тут ходит, с людьми разговаривает. Говорит, что мама твоя того... — Раиса Михайловна покрутила пальцем у виска. — Неадекватная, мол, стала. Что за ней глаз да глаз нужен.Галина несколько секунд молчала.
— Что?
— Вот и я говорю — что. Мы-то знаем Нину Павловну сто лет, она умнее нас всех вместе взятых. Но ты знай.
Галина поднялась домой, поставила чайник и долго смотрела в окно. Мама сидела в комнате и разгадывала кроссворд — она разгадывала их каждый день, это была её гимнастика для ума.
— Мам, — сказала Галина, — ты помнишь, как меня звали в классе?
Нина Павловна подняла голову.
— Галчонок. А Светку Морозову — Морозко. А Лену Петрову все звали Петрушка, она обижалась страшно.
— Помнишь.
— Конечно помню. Что случилось?
— Ничего, — сказала Галина. — Всё хорошо.
И начала звонить соседям.
В субботу в её квартире собралось человек двенадцать. Раиса Михайловна, Коля с четвёртого со своей Светой, молодая семья Поповых из седьмой, пенсионер Иван Тимофеевич, который помнил ещё, как этот дом строили. Нина Павловна с утра всё выгнала Галину из кухни и хозяйничала сама — напекла три вида пирогов, сделала салаты, расставила по-праздничному тарелочки с вареньем.
Когда гости вошли, она встретила их в голубом платье, которое надевала по особым случаям.
— Нина Павловна, вы как всегда! — сказала Света Попова, обнимая её.
— Да полно вам, — отмахнулась Нина Павловна, сияя. — Садитесь, кушайте, я сейчас чайник поставлю.
Разговор за столом шёл, как обычно бывает в русских кухнях — громко, одновременно, перебивая друг друга. Нина Павловна рассказывала Ивану Тимофеевичу, что слышала о расширении дороги, — он спорил. Раиса Михайловна хвалила пироги. Коля с четвёртого рассуждал о ценах на парковку.
Галина смотрела на мать и думала, что та сейчас по-настоящему счастлива — не потому что надо держаться, не потому что боится быть обузой, а просто потому что люди, стол, разговор. Жизнь.
Звонок в дверь она услышала, когда разливала чай.
Открыла — и на пороге стоял Сергей. Смотрел мимо неё в прихожую, явно не ожидавший увидеть столько народу.
— Галь, мне надо...
— Сергей. — Галина не отступила от двери. — Ты зачем пришёл?
— Поговорить.
— О чём?
Из-за её плеча выглянула Раиса Михайловна — у неё был нюх на сцены.
— О, — сказала она негромко, и за её спиной что-то стихло в разговорах.
Иван Тимофеевич встал. Не потому что собирался что-то делать — просто встал, как встают, когда требует ситуация.
— Слушай, — сказал он от стола, — это ты ходил тут рассказывал, что Нина Павловна умом тронулась?
Сергей посмотрел на него. Потом на Нину Павловну, которая сидела за столом с чашкой в руках и смотрела на него спокойно и как-то очень прямо.
— Я говорил, что пожилому человеку нужен уход...
— Нет, — перебил Коля с четвёртого. — Ты говорил, что она неадекватная. Мне лично говорил, в лифте.
— Я, может, неточно выразился...
— Да ты вполне точно выразился, — сказала Раиса Михайловна, выйдя в прихожую и сложив руки на груди. — Я тоже слышала. Нина Павловна тебе пироги на помолвке резала, а ты потом по подъезду ходил и ей диагнозы ставил. Это как называется?
— Послушайте, это не ваше дело...
— Как не наше? — удивился Иван Тимофеевич. — Мы с Ниной Павловной двадцать лет соседи. Очень даже наше.
Сергей покраснел. Потом побледнел. Посмотрел на Галину — может, ища поддержки, может, просто не зная, куда ещё смотреть.
Галина отступила от двери и тихо сказала:
— Уходи, Серёжа. И больше не приходи.
— Галь, ты пожалеешь. Ты просто...
— Уходи.
Он ушёл. Дверь закрылась.
Несколько секунд в прихожей стояла тишина, потом Нина Павловна поставила чашку на стол и сказала совершенно спокойно:
— Пирог ещё остался. Кому добавить?
И все засмеялись — облегчённо, тепло, как смеются, когда что-то неприятное закончилось и можно выдохнуть.
Позже, когда гости разошлись и они мыли посуду вдвоём, мама вдруг спросила:
— Ты грустишь?
Галина подумала.
— Нет. Обидно немного. Но нет.
— Он был неплохой человек, — сказала Нина Павловна осторожно.
— Ага. Пока не стал плохим.
— Так бывает.
Галина передала ей тарелку для вытирания.
— Мам, ты же не думаешь, что ты нам мешаешь? Мне, я имею в виду.
Нина Павловна долго вытирала тарелку — дольше, чем нужно.
— Иногда думаю, — призналась она.
— Не думай. — Галина обняла её сзади, ненадолго, так, как обнимают не для красивого жеста, апросто потому что надо. — Это мой дом и твой дом. Так было и так будет.
Нина Павловна накрыла её руки своими.
— Галчонок.
За окном шёл тихий апрельский дождь, на подоконнике цвела герань, и чайник на плите начинал тихонько петь — всё было на своих местах, как и должно быть.