Галина чуть не выронила пакет с продуктами, когда из кухни долетел материн голос. Валентина Петровна кричала в телефон так, что соседи через стенку наверняка каждое слово слышали.
- Наворовала, у них там все такие, - чеканила мать. - Я, между прочим, полвека тут живу, и мне не надо объяснять, откуда у уборщицы деньги на две квартиры. Вот не надо мне это рассказывать.
Галина поставила пакет на пол в прихожей, разулась и прошла на кухню. Мать сидела за столом, перед ней стоял остывший чай, и по лицу было видно, что она уже минут двадцать кого-то воспитывает.
- Ладно, потом поговорим, Галя пришла, - бросила Валентина Петровна и нажала отбой. - Ты представляешь, что творится? Зилола вторую квартиру на этаже купила. Вторую. Двушку у Кондратьевых, они же в Краснодар переезжают. Мне Нина Степановна с первого этажа позвонила, она от почтальонши узнала, та документы на перерегистрацию видела.
- Ну купила и купила, - Галина стала разбирать продукты. - Тебе-то что с этого.
- Как это что? - Валентина Петровна аж привстала. - Я, между прочим, на этом этаже с семьдесят шестого года прописана, твой отец эту квартиру на заводе заслужил, двадцать восемь лет отработал. А тут приехала непонятно откуда, полы мыла, а теперь полэтажа скупила. Это нормально, по-твоему?
Галина молча убирала кефир в холодильник. Ей было сорок пять лет, она работала экономистом в управляющей компании, получала сорок восемь тысяч, и последние двадцать два года жила в этой самой трёшке с матерью. Своего жилья не было. Мужа не было. Была комната двенадцать метров с книжной полкой и старым компьютером, за стенкой храпела мать, а через стенку с другой стороны уже второй месяц шумела стройка - Зилола делала ремонт в своей первой квартире, однушке, которую выкупила шесть лет назад.
- Мам, ты опять за своё, - Галина села напротив. - Человек работает, зарабатывает, покупает. Какое нам дело.
- Ты не понимаешь, - отрезала Валентина Петровна. - Уборщица. Она полы мыла в трёх местах, я сама видела, как она в шесть утра уже бежала с вёдрами. На какие деньги можно купить квартиру, если ты полы моешь? Я, между прочим, инженером на заводе отработала тридцать два года, и что? Где мои две квартиры?
Галина хотела сказать, что мать свою зарплату тридцать два года складывала в шкаф, потом обесценились все накопления в девяносто первом, потом снова копили на книжку, потом в девяносто восьмом опять, а в промежутках отец привозил с дачи урожай и считал это инвестицией в семейный бюджет. Но не сказала. Этот разговор она слышала раз пятьдесят, и ничего нового в нём не предвиделось.
***
Зилола появилась на их этаже двадцать лет назад. Тогда в однушке напротив жил Геннадий, мужик лет пятидесяти, который на работу ходил через раз, а потом и вовсе перестал. Зилола снимала у него угол - потому что какая в однушке отдельная комната. Спала на раскладушке за шторкой, платила Геннадию десять тысяч в месяц, и это были единственные деньги, которые тот стабильно получал, не считая пенсии своей матери, которая к тому времени уже лежала и не вставала.
Валентина Петровна тогда сразу определила ситуацию.
- Понаехали, - сказала она у подъезда соседке Нине Степановне. - Скоро русских на этаже не останется.
- Она тихая, вроде не мешает, - осторожно возразила Нина Степановна.
- Это пока тихая, - со знанием дела отвечала Валентина Петровна. - Сейчас одна, потом родню перетащит, будут в однушке вдесятером жить, и шум, и грязь, и запахи. Я, между прочим, такое по телевизору сто раз видела.
Родню Зилола не перетащила. Жила одна, уходила в шесть утра, возвращалась в десять вечера. Мыла полы в поликлинике, потом бежала в школу на вторую смену, а по выходным убирала в частном доме у какого-то бизнесмена за городом. Её вообще почти не было видно и слышно, только иногда в воскресенье утром на площадке пахло чем-то острым и незнакомым, и Валентина Петровна демонстративно морщилась и открывала дверь пошире, чтобы «проветрить».
Галине тогда было двадцать пять, и ей было, честно говоря, не до соседей. У неё заканчивался единственный серьёзный роман в жизни: мужчина, который три года обещал развестись с женой, в итоге уехал с этой самой женой в другой город. Галина осталась одна, с работой за пятнадцать тысяч и комнатой в материной квартире.
- Вот и хорошо, что этот прохвост уехал, - заявила тогда Валентина Петровна. - Зато ты при мне, и квартира при нас. А замуж выходить - это ещё неизвестно, куда занесёт.
Квартира была главной ценностью в семье. Трёхкомнатная, в панельном доме, шестой этаж. Отец получил её в семьдесят шестом, когда на заводе давали жильё передовикам. Он умер в две тысячи пятом, и с тех пор квартира стала чем-то вроде семейной иконы. Мать занимала большую комнату, Галина - маленькую, а средняя стояла запертая и заваленная старой мебелью, потому что «это папина память, и трогать нельзя».
У Галины был ещё брат. Сергей, сорок два года, женат, дочка Машка. Он был прописан в этой же квартире, но жил у жены, в однушке на другом конце города. Жена Лена квартиру получила от бабушки, но вчетвером, считая ещё и тёщу Сергея - Ленину мать, - там было не развернуться.
- Мне бы среднюю комнату, мам, - заводил Сергей ещё года три назад, когда Машке было десять. - Мы бы с Леной хоть дышали нормально, ей свой угол нужен.
- А память отца куда? - отвечала Валентина Петровна. - Я, между прочим, этот шкаф с ним вместе в восемьдесят третьем покупали, гарнитур чешский. Руки не поднимаются выкинуть.
- Не выкидывать, а на дачу увезти, - предлагал Сергей.
- На дачу, - фыркала мать. - Там сыро. Шпон отойдёт.
Комната так и стояла закрытая. Сергей продолжал тесниться с семьёй в однушке и тихо злиться на мать, которая сидела одна в трёшке, где две комнаты из трёх использовались фактически как склад и спальня пенсионерки.
***
Геннадий совсем опустился к две тысячи восемнадцатому. Мать его к тому времени давно умерла, родственников рядом не было, квартира превратилась в нечто страшное - соседи жаловались на запах, на тараканов, участковый приходил раз в полгода и разводил руками. Зилола давно оттуда съехала - лет через пять после приезда она стала снимать комнату в коммуналке на соседней улице, потому что жить с Геннадием стало невозможно.
Но она не пропала. Каждое утро Галина видела её в подъезде - та бежала на первую работу, а вечером возвращалась с последней. Поздоровается, кивнёт, и дальше. Говорила по-русски чисто, только с лёгким акцентом, и всегда была одета аккуратно, хотя и просто.
А потом случилось то, от чего Валентина Петровна три дня не могла успокоиться.
Геннадий в очередной раз попал в больницу, и его дальний родственник из Владимира решил избавиться от проблемной квартиры. Однушку выставили за миллион восемьсот - для их города, в панельке, на шестом этаже, это было дёшево даже по тем временам. Нормальная цена была бы два с половиной, но родственник хотел быстро и без возни.
Купила Зилола.
Галина узнала от матери, которая узнала от Нины Степановны, которая стояла в подъезде, когда Зилола выходила с документами из МФЦ.
- Это как вообще? - Валентина Петровна ходила по кухне и размахивала руками. - Уборщица купила квартиру. В нашем доме. На нашем этаже.
- Мам, ну что ты заводишься, - пыталась Галина. - Квартира стоила дёшево, она много лет работала.
- Много лет работала, - передразнила мать. - Я тоже много лет работала. И отец твой. Мы на одну квартиру всю жизнь горбатились, а тут уборщица набрала на жильё.
- Она с две тысячи пятого тут, - поправила Галина. - Четырнадцать лет работала на трёх работах.
- Тем более, - не слушала Валентина Петровна. - Четырнадцать лет полы мыть и квартиру купить? У нас инженеры столько не зарабатывают. Значит, где-то мухлюет. Может, ей кто-то помогает оттуда, они же все друг за друга держатся, у них это как касса взаимопомощи.
Галина тогда промолчала. Она посчитала в голове. Если Зилола работала на трёх работах, получала тысяч шестьдесят в месяц - а хорошая уборщица в частных домах получает и больше - и тратила на себя минимум, за четырнадцать лет можно было скопить и на однушку, и ещё осталось бы. Ей-то не нужно было кормить мужа на диване и содержать дачу, где шпон отходит.
Но матери она этого не сказала.
***
Зилола сделала в однушке ремонт. Не шикарный, но аккуратный: новые обои, ламинат, поменяла трубы и батареи. Делала сама и с помощью каких-то своих знакомых, мужчин, которые приходили по выходным. Валентина Петровна, конечно, наблюдала за каждым их шагом.
- Вот, целая бригада ходит, - комментировала она. - Наверняка нелегалы, без патентов работают, а мы потом удивляемся, почему русским людям работы нет.
Галина всё это слушала и кивала. Не потому что соглашалась, а потому что спорить с матерью она разучилась ещё в двадцать лет. Сначала было страшно, потом лень, потом привычка. Кивнуть проще, чем три часа выслушивать монолог о неблагодарности детей, которые мать не ценят.
Сергей между тем не отставал. Каждые выходные приезжал с одним и тем же.
- Мам, Машке уже тринадцать, ей нужна отдельная комната. Давай хотя бы среднюю разберём, чешский гарнитур увезём куда-нибудь.
- Увезём куда-нибудь, - кривилась Валентина Петровна. - Ты мне ещё скажи - на помойку. Этот гарнитур стоил четыреста рублей в восемьдесят третьем году, это была зарплата за два месяца.
- Сейчас он ничего не стоит, мам. Никому не нужна мебель из восьмидесятых.
- Мне нужна. Это память.
Сергей уходил, хлопал дверью, потом звонил Галине и срывался на неё.
- Ты чего молчишь-то? - злился он. - Тебе удобно, ты там живёшь, тебе комнату не надо. А у меня ребёнок в коридоре уроки делает, потому что бабушка вцепилась в рухлядь мёртвой хваткой.
- А что я сделаю? - огрызалась Галина. - Ты сам с ней поговорить не можешь, а мне предлагаешь. Я тут двадцать лет живу и ни разу не смогла ничего изменить.
- Потому что тебе удобно, - повторял Сергей. - Живёшь бесплатно, ни за что не отвечаешь, а мать тебя держит как бесплатную сиделку на будущее.
Слова были обидные. И правдивые. Галина это понимала, но признавать не хотела.
***
Прошло шесть лет с покупки однушки. Апрель, Галина шла с работы, по дороге зашла в магазин, купила обычный набор: кефир, хлеб, куриную грудку, гречку. У подъезда стояла мать и разговаривала с Ниной Степановной. По лицу Валентины Петровны было понятно - случилось что-то из ряда вон.
- Двушку, - выдохнула мать, увидев дочь. - Она двушку у Кондратьевых купила. За три с половиной миллиона.
Нина Степановна стояла с таким видом, будто минимум метеорит упал.
- Кондратьевы в Краснодар уезжают, дочь их туда забирает, - объясняла Нина Степановна. - Они быстро продали, без торга почти. А Зилола откуда-то деньги нашла и сразу всю сумму отдала.
- Откуда-то, - подхватила Валентина Петровна. - Вот именно, что откуда-то. Наворовала, у них там все такие.
Галина стояла с пакетом в руке и смотрела на мать. Семьдесят четыре года, пенсия двадцать одна тысяча, трёшка с закрытой комнатой, в которой гниёт чешский гарнитур. Дочь-экономист за сорок восемь тысяч. Сын в чужой однушке. Внучка делает уроки в коридоре. И вот эта женщина стоит у подъезда и объясняет соседке, что другая женщина, которая двадцать лет вставала в пять утра и мыла чужие полы, - воровка.
- Мам, пойдём домой, - сказала Галина.
- Подожди, я ещё не договорила. Надо бы участковому написать, пусть проверят, на какие доходы она жильё покупает.
- Мам, не позорься, - Галина впервые повысила голос. - Какому участковому. Человек заработал, купил. Хватит уже.
Валентина Петровна замолчала. Нина Степановна поспешно попрощалась. Мать и дочь поднялись в квартиру в полной тишине.
***
Ужин проходил как обычно: мать сидела на кухне, Галина разогревала гречку с курицей, обе молчали. Потом Валентина Петровна не выдержала.
- Ты меня перед людьми позорить решила? Нина Степановна теперь расскажет всему дому, что я своей дочери слово не могу сказать.
- Мам, ты говоришь глупости. Какое воровство, женщина двадцать лет работает без выходных, у неё трое детей, она их всех выучила, сама тут одна.
- Откуда ты знаешь про её детей?
- Она рассказывала. Мы иногда пересекались на площадке, я спрашивала. Один сын врачом работает в Казани, второй программист в Москве, дочка замуж вышла, в Новосибирске живёт.
- Надо же, какие мы информированные, - процедила Валентина Петровна. - С уборщицами уже дружишь.
- Она не уборщица, она клининг-менеджер, у неё уже три года своё ИП, четыре человека в подчинении.
- Клининг-менеджер, - повторила мать таким тоном, будто Галина сказала непристойность. - Моешь полы - значит уборщица. Хоть какое красивое название придумай.
Галина встала из-за стола.
- Знаешь, мам, эта уборщица за двадцать лет заработала на две квартиры и выучила троих детей. А мы полвека одну трёшку на троих разделить не можем. И не потому что денег нет, а потому что ты чешский гарнитур жалеешь.
- Не трогай гарнитур, - на автомате ответила Валентина Петровна.
Галина ушла к себе в комнату.
***
Позвонил Сергей. Но не с обычным разговором про среднюю комнату, а с новостью, от которой Галина села на кровать и долго не могла ничего ответить.
- Короче, Галь, я решил свою долю продавать, - сказал брат. - Лена меня прибьёт, если мы ещё год в однушке протянем, мы уже с тёщей переругались вдрызг. Я узнал у юриста - могу продать свою треть посторонним. Преимущественное право покупки у тебя и у матери, но я знаю, что вы не потянете.
- Серёж, ты понимаешь, что будет? Ты продашь долю чужим людям, и к нам подселят кого-нибудь.
- Понимаю, - голос у брата был усталый. - Мне Машку жалко, у неё подростковый возраст, ей нельзя в коридоре жить. Мне жена важнее, чем мамин гарнитур.
- А ты с матерью говорил?
- Говорил. Она сказала «я, между прочим, тебя вырастила, а ты мне чужих людей в квартиру хочешь подселить». И положила трубку.
- Серёж, давай не сейчас, - попросила Галина.
- Я подожду месяц, - ответил он. - Если за месяц мать не согласится разменять квартиру нормально, я продаю долю. Один покупатель уже есть, мужик за миллион двести готов взять. Для трети в трёшке это неплохая цена.
Галина положила телефон на кровать и подумала, что ей сорок пять лет, у неё нет ни своей квартиры, ни семьи, ни накоплений, только книжная полка, старый компьютер и мать в соседней комнате, которая уверена, что дочь никуда не денется.
***
На следующий день после работы Галина столкнулась с Зилолой на лестничной площадке. Та выходила из своей новой двушки с рулеткой в руках и блокнотом.
- Здравствуйте, Галина, - улыбнулась она. - Вот, замеряю тут всё, хочу стеклопакеты новые заказать, эти совсем рассохлись.
- Поздравляю с покупкой, - сказала Галина и вдруг добавила: - Завидую, честно.
Зилола посмотрела на неё внимательно. Они стояли на площадке между тремя дверьми: трёшка Галины, однушка Зилолы и двушка, которая тоже теперь была Зилолы.
- Чему завидовать, я двадцать лет как лошадь работала, - просто ответила Зилола. - Спину сорвала, колени болят, руки в мозолях. Вы думаете, я мечтала полы мыть? Я в Фергане учительницей работала, историю преподавала.
Галина не знала этого.
- Муж ушёл, денег не было, трое маленьких, - продолжала Зилола. - Сестра позвала сюда, сказала, тут работа есть. Я приехала, детей у мамы оставила. Думала на год, получилось на двадцать.
- И вы за двадцать лет ни разу домой не ездили?
- Почему, ездила. Раз в два года на неделю. Билеты дорогие, каждый день без работы - это деньги, которые дети не получат.
Галина молчала. Она подумала о своих выходных, которые проводила с сериалами и материными комментариями из соседней комнаты.
- А квартиры как получилось купить? - спросила она и тут же смутилась. - Простите, это не моё дело.
- Ничего страшного, - Зилола присела на подоконник между этажами. - Первую у Геннадия взяла дёшево, мне хозяин частного дома, где я убираю, одолжил четыреста тысяч, остальное были мои. Шесть лет по чуть-чуть отдавала долг. А вторую купила уже с денег от ИП. Последние два года мы хорошо зарабатываем, четыре девочки в бригаде, заказов много, частные дома, офисы, после ремонтов.
- А зачем вам две квартиры? - не удержалась Галина.
- Мама моя старенькая, хочу её сюда забрать. Сын из Казани, может, переедет, он жениться собирается. Одну квартиру - маме с невесткой, вторую - мне.
- А дочь?
- У Малики всё хорошо, она с мужем в Новосибирске, квартиру по ипотеке взяли, сами справляются. Они молодые, им по двадцать восемь, вдвоём нормально тянут.
Галина кивнула. Ей двадцать восемь было семнадцать лет назад. Ипотеку она даже не рассматривала, потому что мать каждый раз, когда Галина заговаривала о своём жилье, произносила одну и ту же фразу: «Зачем тебе ипотечная кабала, если у тебя и так есть крыша над головой. Куда ты денешься из родного дома».
Куда ты денешься. Галина за двадцать лет слышала это столько раз, что перестала спорить.
***
Через неделю приехал Сергей - лично, с женой и дочкой, «для серьёзного разговора». Лена стояла в коридоре с таким лицом, будто её привели на суд. Машка, тощая девчонка с хвостиком, прижимала к себе рюкзак и смотрела себе под ноги. Валентина Петровна сидела на кухне и демонстративно перебирала крупу.
- Мам, давай по-человечески, - начал Сергей. - Вот три варианта. Первый: мы разменяем трёшку на две однушки, тебе и Гале по квартире, мне доплату деньгами. Второй: ты разрешаешь мне забрать среднюю комнату, мы делаем там ремонт, и Машка приезжает сюда жить. Третий: я продаю долю чужим людям и на вырученные деньги добавляю к тому, что есть, и мы с Леной берём ипотеку.
- Четвёртый вариант, - сказала Валентина Петровна, не поднимая глаз от крупы. - Все живут как жили, никто ничего не продаёт и не разменивает.
- Мам, это не вариант, - Сергей стукнул ладонью по столу. - Мне сорок два, у меня дочь растёт, мы вчетвером в однушке, тёща на нервах, жена на нервах, я на нервах. А тут три комнаты на двух человек, причём одна комната вообще закрыта на ключ.
- Я, между прочим, в этой квартире без малого пятьдесят лет прожила, - подняла голос мать.
- Не важно. Отец эту квартиру кровью заработал. Здесь вы с Серёжей выросли. Здесь каждый угол - память. И я не позволю это разрушить из-за того, что кому-то тесно.
Лена не выдержала.
- Валентина Петровна, Маше тринадцать лет. Она девочка. Она переодевается в совмещённом санузле, потому что в комнате, где мы вчетвером спим, негде ширму поставить. Вам это нормально кажется?
- В наше время вообще в коммуналках жили, и ничего, выросли приличными людьми, - отрезала мать.
Лена развернулась и вышла. Машка побежала за ней. Сергей посидел ещё минуту, потом встал.
- Месяц, мам. Через месяц я продаю долю. Покупатель ждёт.
Дверь хлопнула. Валентина Петровна смахнула крупу обратно в банку и повернулась к Галине.
- Вот, дожили. Родной сын квартиру из-под матери продаёт. А ведь я, между прочим, ночей не спала, когда у него ангина была, на руках в больницу несла.
- Мам, ему сорок два, - устало ответила Галина. - Ангина у него в семь лет была. С тех пор тридцать пять лет прошло.
- И что, теперь можно мать предавать?
Галина посмотрела на мать и подумала, что Зилола, которая двадцать лет назад оставила троих детей у своей мамы и уехала в чужую страну мыть полы, чтобы этих детей прокормить, - вот она детей не предала. А Валентина Петровна, которая закрыла комнату на ключ и не пускает туда внучку, - она считает предателем сына.
- Тебе-то хоть нравится так жить? - неожиданно для самой себя спросила Галина.
- Что значит «нравится»? - не поняла мать.
- Ну вот это всё. Закрытая комната, ссоры с Серёжей, мы с тобой вдвоём каждый вечер на кухне. Тебе это нравится?
- Мне нравится, что у нас есть крыша над головой и никто нас не гонит, - отчеканила Валентина Петровна. - А вот некоторые этого не ценят.
***
Галина в ту ночь не спала. Лежала в своей двенадцатиметровой комнате и считала. Она зарабатывала сорок восемь тысяч. Однушку в их районе можно снять за пятнадцать-семнадцать. Коммуналка ещё пять. На еду пятнадцать. Остаётся тысяч десять-двенадцать. Негусто. Но Зилола начинала вообще с нуля, с чужой страны и чужого языка, с раскладушки за шторкой у Геннадия.
А Галина сидела двадцать два года в комнате, где даже обои ни разу не переклеила, потому что «и так нормально, зачем деньги тратить». Работала на одном месте, получала зарплату, отдавала матери «на общее хозяйство» пятнадцать тысяч, а остальное проедала. Ни на что не копила, потому что копить было незачем - квартира-то есть, а на своё жильё всё равно не хватит.
А если бы она пятнадцать лет назад не слушала мать, а взяла ипотеку? Однушка тогда стоила миллион, сейчас - два с половиной. Платёж был бы двенадцать тысяч в месяц, она бы давно уже расплатилась. Но мать сказала «кабала», и Галина послушалась. Как слушалась всегда.
Не спорить. Не возражать. Не уходить. Куда ты денешься.
***
Через два дня Галина после работы зашла не домой, а в риелторское агентство на первом этаже соседнего дома. Девушка-риелтор показала ей три варианта: однушка за семнадцать тысяч в соседнем дворе, студия за тринадцать на окраине и комната в двушке за десять.
- Я, наверное, однушку за семнадцать, - сказала Галина, и сама удивилась, как спокойно это прозвучало, хотя внутри всё сжалось в комок.
- Можно посмотреть хоть завтра, - ответила девушка. - С вас паспорт и залог в пять тысяч, если квартира подойдёт.
Галина вышла из агентства и позвонила не матери, а Сергею.
- Серёж, я хочу съехать.
- Ты серьёзно? - он явно не ожидал.
- Серьёзно. Сниму однушку и перееду. А ты тогда попробуй ещё раз с матерью поговорить. Может, когда она одна останется в трёшке, до неё дойдёт, что живые люди важнее мебели.
- Или не дойдёт, - честно ответил Сергей.
- Или не дойдёт. Но я уже не могу так.
Брат помолчал, потом сказал:
- Ладно. Если что, с переездом помогу. У меня газель знакомого есть, за пару ходок всё перевезём. Хотя что у тебя перевозить-то - компьютер да полка с книжками.
Галина усмехнулась. Действительно, за двадцать два года в материной квартире она не нажила почти ничего своего.
***
Матери она сказала вечером за ужином. Спокойно, без подготовки.
- Мам, я съезжаю. Нашла однушку недалеко, буду снимать.
Валентина Петровна перестала жевать и медленно положила вилку.
- Это из-за Сергея? Он тебя настроил?
- Нет. Это из-за меня. Мне сорок пять, у меня нет ничего своего. Даже кружка на кухне - и та твоя.
- Кружку можешь забрать, - растерянно сказала мать.
- Мам, я не про кружку. Я двадцать два года живу так, будто жду чего-то, а ждать нечего. Ничего не случится, если я буду продолжать тут сидеть. Мне сорок пять, а я тебе «на хозяйство» отдаю, как студентка.
Валентина Петровна справилась с собой быстро. Ровно так, как Галина и ожидала.
- Я, между прочим, тебя не держу, - холодно сказала мать. - Хочешь жить в чужой квартире за свои деньги - живи. Только потом не приходи.
- Мам, я же не на другой конец страны уезжаю. Два двора отсюда.
- Два двора или два метра - какая разница. Ты меня бросаешь, я это понимаю. Сначала сын предал, теперь дочь. Одной мне тут помирать.
- Тебе семьдесят четыре года, ты здоровая женщина, у тебя трёхкомнатная квартира, пенсия и дача.
- Здоровая, - мать всё-таки заплакала. - Здоровая, конечно. А кто мне в магазин будет ходить?
- Я буду ходить, мам. Два двора, напоминаю.
- Не нужна мне твоя помощь, - Валентина Петровна встала и ушла в свою комнату.
Галина осталась сидеть за столом. Гречка с курицей остывала в тарелке. Из-за стены, из Зилолиной однушки, доносился еле слышный звук дрели.
***
Однушку Галина посмотрела на следующий день. Маленькая, на четвёртом этаже, с крохотной кухней и совмещённым санузлом, но чистая, с нормальным ремонтом и стиральной машинкой. Хозяйка, пожилая дама, долго расспрашивала, не будет ли шумных гостей и животных.
- Нет у меня ни гостей, ни животных, - честно ответила Галина. - Я тихая.
- Вот и славно, мне тихих и надо, - обрадовалась хозяйка.
Галина оставила залог и договорилась на переезд через неделю.
Неделя была тяжёлая. Мать с ней не разговаривала. Совсем. Ходила мимо, как мимо мебели, гремела посудой на кухне и громко звонила Нине Степановне, жалуясь на неблагодарных детей. Галина складывала вещи в коробки и два пакета. Вещей оказалось смешно мало: одежда, книги, документы, компьютер, посуда - три тарелки, две кружки, кастрюля, которую она сама покупала. Всё уместилось в газель за один рейс.
Сергей помог перевезти, молча таскал коробки, потом сел на подоконник в пустой однушке и сказал:
- Странно. Ты старшая, а уехала первая. Я-то думал, что ты оттуда никогда не выберешься.
- Я тоже так думала, - ответила Галина.
- Мать тебе что-нибудь сказала на прощание?
- Нет. Она в комнате сидела, когда я коробки выносила. Дверь не открыла.
Сергей вздохнул.
- Может, через пару дней оттает.
- Может. А может, и нет. Серёж, ты пока долю не продавай. Дай мне время, я с ней поговорю ещё раз, когда она в себя придёт.
- Месяц, - повторил Сергей. - Больше я ждать не могу.
Он уехал. Галина осталась одна в чужой квартире, где пахло чьей-то жизнью и чужими обоями. Она села на табуретку посреди кухни, где помещались максимум два человека, и подумала, что ей страшно. По-настоящему. В сорок пять лет она впервые жила одна, и тишина вокруг стояла такая, что хотелось включить хоть что-нибудь, хоть радио.
Потом встала, разложила постельное бельё, заправила диван и пошла в магазин - купить себе нормальную еду. Не привычный набор из гречки с курицей, а то, что она сама захотела.
***
Через три дня позвонила мать. Не для того, чтобы помириться.
- Галина, я нашла твою старую кофту в шкафу, синюю. Забери или я выкину.
- Выкини, мам, - ответила Галина.
Пауза.
- И ещё. Зилола-то в двушке стену начала ломать, хочет с однушкой объединить, чтобы большую квартиру сделать. Шум такой, что у меня сервант трясётся. Я, между прочим, собираюсь в управляющую компанию жаловаться.
- Мам, если у неё согласование есть из жилинспекции, тебе ничего не дадут.
- Согласование, - фыркнула мать. - Чего только в этой стране не разрешают.
Галина промолчала. Зилола объединяла две квартиры для своей мамы и сына. Валентина Петровна сидела одна в трёшке с запертой комнатой и трясущимся сервантом.
- Мам, приходи ко мне в субботу. Я приготовлю что-нибудь.
- Ноги моей не будет в съёмной квартире, - отрезала Валентина Петровна и повесила трубку.
***
В субботу Галина проснулась оттого, что на кухне капал кран. Встала, подкрутила вентиль, сварила себе кофе, съела бутерброд с сыром. Потом вымыла кружку, поставила на полку. Посуды всего ничего - три тарелки, две кружки, кастрюля. Но зато всё своё, и никто не скажет «это мамина».
Телефон зазвонил. Мать.
- Между прочим, Сергей приезжал, опять про размен заводил, - голос был привычно недовольный, но без вчерашней злости. - Я ему сказала, что подумаю.
- Подумаешь? - переспросила Галина.
- Подумаю, я сказала. Не обещаю. Подумаю.
Для Валентины Петровны это было равносильно капитуляции.
- Хорошо, мам. Думай.
Галина нажала отбой и поставила кружку в раковину. За стеной у соседей работал телевизор, где-то внизу хлопнула подъездная дверь.