Половник замер в воздухе. Лена держала его так, будто собиралась не разливать суп, а защищаться.
— Только не говори, что он приедет с ночевкой.
Сергей, сидящий за кухонным столом, виновато втянул голову в плечи. Он знал этот взгляд. Это был взгляд женщины, которая десять лет строит идеальный замок на песке, а теперь видит, как на горизонте собирается цунами.
— Лен, ну это же брат. Родной. Он проездом из Тюмени, — Сергей попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Не виделись пять лет. Не могу же я ему сказать: «Витя, прости, у нас карантин по скуке»?
— У нас не скука, у нас режим! — отрезала Лена, возвращаясь к кастрюле с паровыми котлетами. — Ты забыл нашу свадьбу? Забыл, как он въехал на турбазу на своём мотоцикле прямо к столу молодожёнов? Как он учил тамаду пить из туфли моей мамы? Мама потом неделю пила валерьянку и говорила, что твоя семья — это цыганский табор.
— Ну, было весело, — буркнул Сергей, но тихо, чтобы не услышала тёща, которая в этот момент в соседней комнате проверяла уроки у старшего внука.
— Весело? — Лена понизила голос до шипения. — Серёжа, мама приезжает каждый день к семи утра. У Пашки плавание, у Маши гимнастика, потом английский, потом шахматы. У них расписана каждая минута. Питание — строго по часам. Никакого сахара, никаких трансжиров. А твой Витя... он же анархист! Он же байкер! Он же...
— Он нормальный мужик, — вдруг твёрже сказал Сергей. — И он мой брат. Он приедет в пятницу.
Лена со стуком опустила крышку на кастрюлю. В пятницу. Это означало катастрофу.
Ольга Петровна не входила в квартиру — она вторгалась, как спецназ. В свои шестьдесят два она сохранила осанку олимпийской чемпионки по спортивной гимнастике и командный голос, от которого вздрагивали даже голуби на карнизе.
— Спина! — рявкнула она, едва переступив порог детской.
Десятилетний Пашка тут же выпрямился за столом, втянув живот. Семилетняя Маша, сидевшая на ковре с куклой, испуганно подобрала ноги.
— Почему воздух спёртый? Проветривание должно быть каждые два часа! — Ольга Петровна прошла к окну, распахнула форточку, игнорируя февральский ветер. — Так, результаты заплыва?
— Третий, — тихо сказал Пашка.
— Третий? — брови бабушки взлетели так высоко, что скрылись под чёлкой. — Третий — это проигрыш, Павел. В нашей семье не бывает третьих мест. Ты либо первый, либо никто. Завтра — дополнительная тренировка. Я договорилась с тренером. В шесть утра.
— Мам, ему же в школу, он не высыпается... — робко начала Лена, заглянув в комнату.
— Сон для слабаков, Елена! — Ольга Петровна развернулась к дочери. — Ты хочешь вырастить из них кого? Офисный планктон? Амёб? Дисциплина — это стержень! Без стержня человек — тряпка. Кстати, что на ужин? Опять макароны? Я же говорила: брокколи и отварная грудка. Углеводы вечером — это путь к ожирению и деградации.
Лена молча кивнула. Спорить с мамой было бесполезно. Это она поняла ещё в пять лет, когда та заставила её переписывать прописи до трёх ночи, потому что буква «ж» была «недостаточно ровной».
Дядя Витя появился в пятницу вечером. Его приезд слышал весь двор. Глухое рычание мотоцикла заставило сработать сигнализации у всех припаркованных машин.
Дверь открылась, и в прихожую ввалился человек-гора. Кожаная куртка, потёртая на локтях, борода, в которой, казалось, можно спрятать небольшую контрабанду, и глаза — смеющиеся, живые, наглые.
— Ну здорово, интеллигенция! — прогремел он, сгребая Сергея в объятия. Хрустнули кости. — Серёга, ты чего такой бледный? Тебя тут что, в подвале держат?
— Тише, Витя, дети спят... — пискнула Лена.
— Спят? В восемь вечера? — Витя искренне удивился. — Они что, в первую смену на заводе пашут?
Тут из детской, нарушая все законы комендантского часа, выглянули две любопытные головы.
— О-о-о! Бойцы! — Витя рухнул на одно колено, раскинув руки. — А ну иди сюда, банда!
Пашка и Маша, забыв про строгий запрет «не выходить из комнаты после отбоя», рванули к дяде. Он пах ветром, бензином и чем-то вкусным — кажется, жареным мясом.
— Что это? — строго спросила Ольга Петровна, появляясь в коридоре как айсберг перед «Титаником». Она окинула гостя взглядом, которым обычно сканировала нерадивых учеников. — У нас здесь не привокзальная площадь.
— О, командующий! — Витя ничуть не смутился. — Виктор. Бродяга, тунеядец, брат хозяина. А вы, я так понимаю, местный генералиссимус?
Лена побледнела. Сергей закашлялся. Ольга Петровна побагровела.
— В этом доме соблюдают режим и гигиену, — чеканя слова, произнесла она. — Дети, марш в кровать. Гражданин, снимите грязную обувь.
— Обувь сниму, режим — подвину, — подмигнул Витя детям и вытащил из огромного рюкзака что-то, завёрнутое в крафтовую бумагу. — А это вам. Настоящий шаманский бубен с Алтая. Если бить в него на рассвете — соседи переезжают сами.
Глаза детей загорелись так, как не горели даже при виде пятёрки в дневнике.
Война началась на следующее утро.
В субботу у Пашки по расписанию был бассейн, у Маши — хореография. Но когда Ольга Петровна в семь ноль-ноль открыла дверь своим ключом, она обнаружила тишину. Кровати детей были пусты.
На кухне сидел Витя, пил кофе из огромной кружки и ел бутерброд с колбасой такой толщины, что он нарушал все законы диетологии.
— Где дети? — процедила тёща.
— На рыбалке, — спокойно ответил Витя, не переставая жевать.
— Что?! — Ольга Петровна схватилась за сердце (театрально, как всегда). — У Павла тренировка! У Марии станок! Какая рыбалка? Там сыро! Грязно!
— Там жизнь, Петровна, — Витя откусил ещё кусок. — Серёга их повёз. Я сказал: «Брат, покажи детям червяка». Он и повёз.
— Вы... вы преступник! — задохнулась она. — Вы рушите годы моего труда! Вы знаете, сколько стоит абонемент? Вы знаете, что пропуск тренировки отбрасывает спортсмена на неделю назад?
— А отсутствие детства отбрасывает человека к психотерапевту лет на тридцать вперёд, — парировал Витя. — Садитесь, Петровна. Колбаски?
Вечером был скандал.
Дети вернулись грязные, пахнущие костром, с мокрыми ногами, но абсолютно, неприлично счастливые. Пашка взахлёб рассказывал, как папа — папа! — поскользнулся и упал в камыши, а Маша сжимала в кулаке маленького окуня, которого отказалась выпускать.
Ольга Петровна встретила их в прихожей с тонометром на руке.
— Марш в ванную! Одежду — сжечь! Руки мыть с хлоркой! — командовала она. — Сергей, ты меня разочаровал. Я думала, у тебя есть голова на плечах. Ты понимаешь, что они завтра свалятся с температурой?
— Не свалятся, — буркнул Сергей, снимая грязные сапоги. Впервые за годы он не смотрел в пол.
На ужин Витя заказал пиццу. Три огромные коробки. Ольга Петровна демонстративно пила кефир, сидя за столом с прямой спиной, как на поминках.
— Это яд, — прокомментировала она, глядя, как Маша откусывает кусок «Пепперони». — Тесто — клейстер для кишечника. Колбаса — канцерогены. Вы убиваете их печень.
— Мы кормим их душу, — ответил Витя, наливая детям лимонад. Лимонад! В доме, где даже чай пили без сахара. — Вкусно, мелочь?
— Угу! — с набитым ртом кивнул Пашка.
— Не чавкай! — рявкнула бабушка. — Спину ровно! Локти убрать со стола!
Витя демонстративно положил оба локтя на стол и громко отхлебнул газировку.
— Слышь, Петровна, а ты когда-нибудь просто так смеялась? Без причины? Ну там, анекдот услышала, или голубь на шляпу приземлился?
— Смех без причины — признак дурачины, — отрезала она. — Я воспитала дочь, которая стала приличным человеком. А кого воспитали вы? Свой мотоцикл?
— Я воспитал в себе умение не лезть в чужую жизнь с указкой наперевес, — улыбка Вити стала холодной.
Лена сидела ни жива ни мертва, переводя взгляд с матери на деверя. Ей хотелось пиццы. Ей безумно хотелось пиццы, но она жевала лист салата, потому что мама смотрела.
Ночью, когда дом затих, в детской раздался шёпот. Дверь была приоткрыта, и Витя, проходя мимо, остановился.
— Пашка, ты спишь? — голос Маши дрожал.
— Не-а, — шелест одеяла. — Думаю.
— О чём?
— О дяде Вите. Как думаешь, он скоро уедет?
— Не знаю. Надеюсь, нет. С ним так здорово. Он сегодня мне показал, как свистеть в два пальца. Бабушка бы убила.
— Бабушка всех бы убила, кто нам разрешает веселиться, — вздохнул Пашка. — Слушай, Маш... Я сегодня плавание прогулял, и знаешь что? Мир не рухнул. Тренер не позвонил. Небо на землю не упало.
— А мне он жука подарил. Железного, из гайки сделанного, — Маша зашуршала чем-то под подушкой. — Я его спрятала. Если бабушка найдёт — выкинет. Она говорит, что это мусор.
— Это не мусор, — серьёзно сказал Пашка. — Это... ну, как талисман. От занудства.
Витя стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладному косяку. В груди что-то щемило. Он привык жить один, привык к дороге, к случайным попутчикам. А тут — два маленьких человека прячут под подушкой гайки, как сокровища, потому что боятся собственной бабушки. «Ну нет, — подумал он. — Так дело не пойдёт».
В среду случился апокалипсис.
Витя забрал детей из школы и сада пораньше — «У нас семейное ЧП, прорвало трубу с хорошим настроением» — и повёл их в парк аттракционов.
Они катались на каруселях до тошноты, стреляли в тире, выиграли плюшевого уродца и, конечно, купили сладкую вату. Огромные розовые облака, липкие и сладкие.
И надо же было такому случиться, что именно через этот парк Ольга Петровна возвращалась из поликлиники.
Она увидела их издалека. Маша, вся перемазанная розовым сахаром, визжала от восторга, сидя на плечах у Вити. Пашка бежал рядом, размахивая выигранным мечом.
— СТОЯТЬ! — крик Ольги Петровны перекрыл музыку каруселей.
Люди обернулись. Бабушка надвигалась на них, как грозовая туча.
— Что это такое?! — она выхватила у Маши вату и швырнула её в урну. Ребёнок оцепенел. Губа задрожала. — Сахар! Красители! Вы в своём уме?! Павел, почему ты не на шахматах?!
— Мы... мы гуляем... — пролепетал Пашка, пряча меч за спину.
— Гуляют они! Тунеядцы! — она повернулась к Вите, тыча в него пальцем. — Вы! Вы разрушаете всё, что я строила! Вы превращаете их в дикарей! Посмотрите на них — липкие, грязные, орут! Это не дети, это обезьяны!
Витя аккуратно спустил Машу на землю. Его лицо стало серьёзным, исчезла привычная ухмылка.
— Петровна, — тихо сказал он, но так, что бабушка осеклась. — Вы сейчас не о здоровье беспокоитесь. Вы злитесь, потому что они вас не боятся.
— Что? — она опешила. — Я требую уважения!
— Уважения? — Витя шагнул к ней. — Вы хотите, чтобы внуки вас любили или боялись? Вы же дрессировщик, а не бабушка. «Сидеть», «лежать», «голос». А когда они просто радуются — вас это бесит. Потому что радость вы не можете контролировать.
— Любовь — это дисциплина! — взвизгнула она, чувствуя, как на них смотрят прохожие. — Я хочу, чтобы они стали людьми!
— Любовь — это когда ребёнок к вам бежит, а не от вас прячется, — Витя присел на корточки перед Машей и вытер ей слёзы большим пальцем. — Не реви, мелкая. Купим новую. Ещё больше.
— Только попробуй! — Ольга Петровна схватила Машу за руку. — Мы идём домой. Немедленно!
Маша вырвала руку. Это было так неожиданно, что Ольга Петровна замерла.
— Я не хочу домой, — тихо сказала девочка. — Я хочу с дядей Витей. Он добрый. А ты — злая.
Повисла тишина. Ольга Петровна побледнела так, что стала сливаться с февральским небом. Она посмотрела на Пашку. Тот опустил глаза, но подошёл и встал рядом с Витей.
Вечером дома было тихо, как перед казнью.
Лена плакала на кухне. Ольга Петровна сидела в гостиной с мокрым полотенцем на голове, демонстративно страдая от «гипертонического криза», вызванного неблагодарностью потомков.
Сергей вошёл на кухню. Лена подняла на него заплаканные глаза.
— Серёжа, мама говорит, чтобы Витя уехал. Сейчас же. Иначе она... она больше не придёт.
Сергей налил стакан воды. Выпил залпом. Посмотрел на жену. Красивая, умная, но такая забитая, словно ей всё ещё десять лет и она боится получить двойку.
— Лен, а ты сама чего хочешь?
— Я? — она растерялась. — Я хочу, чтобы всё было мирно. Чтобы мама не кричала. Чтобы дети были здоровы...
— А они здоровы, — Сергей сел напротив. — Лен, они впервые за год смеялись так, что икота напала. Ты видела их рисунки? Пашка нарисовал мотоцикл. Не шахматную доску, а мотоцикл.
— Но мама... она же помогает, она желает добра...
— Она желает власти, Лен.
В кухню вошла Ольга Петровна. Полотенце она сняла, но вид имела мученический.
— Значит так, — ледяным тоном произнесла она. — Или этот бродяга покидает вашу квартиру, или ноги моей здесь не будет. Выбирайте. Я или он.
Лена сжалась. Она открыла рот, чтобы привычно сказать: «Мама, успокойся, мы сейчас всё решим...», но Сергей её перебил.
— Это наша квартира, — сказал он. Тихо, но отчётливо.
Ольга Петровна замерла.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что это наша с Леной квартира. И Витя — мой брат. Он имеет право видеть моих детей. И он останется столько, сколько захочет.
Тёща открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на лёд.
— Ты... ты мне перечишь? Ты, который ни гвоздя без моего совета забить не мог?
— Перечу, — Сергей встал. — Вы десять лет командовали. Хватит. Дети — не солдаты. Они дети. И если они хотят есть пиццу раз в месяц — они будут есть пиццу. И если хотят пропускать бассейн ради зоопарка — будут пропускать.
— Лена! — взвизгнула Ольга Петровна. — Скажи ему!
Лена подняла голову. Посмотрела на мужа — вдруг такого большого, уверенного, чужого и родного одновременно. Посмотрела на дверь детской, откуда доносился приглушённый смех Вити и детей.
— Мама... — голос Лены дрогнул, но окреп. — Серёжа прав. Не надо ставить ультиматумы. Ты проиграешь.
Неделя пролетела как один миг.
Витя собирал вещи. Дети сидели на его рюкзаке, как два грустных воробья, отказываясь слезать.
— Ну, не кисните! — Витя потрепал Пашку по волосам. — Я же не на Марс лечу.
— Ты уедешь, и опять начнётся... — шмыгнула носом Маша. — Брокколи, режим, спина ровно...
Витя застегнул молнию на куртке. Посмотрел на Сергея, который стоял в дверях, опираясь о косяк.
— Слушай, брат, — сказал Витя. — Я тут поездил по району... У вас тут на углу Ленина и Мира автосервис есть. «Колесо Фортуны». Знаешь?
— Ну, знаю, — кивнул Сергей. — Место так себе, мастера слабые.
— Вот именно. Был я там. Поговорил с хозяином. Показал пару фокусов с карбюратором. Короче... берёт он меня. Старшим мастером. Зарплата нормальная, плюс процент.
— В смысле? — Лена выглянула из кухни.
— В прямом, — Витя подмигнул ей. — Снял я квартиру. Две остановки отсюда. Однокомнатная, правда, но зато балкон есть. Мотоцикл есть где поставить.
Пашка с Машей переглянулись. В их глазах зажглось солнце.
— Ты остаёшься?! — заорал Пашка.
— Ну типа того. Кто-то же должен следить, чтобы вы не превратились в сушёных вобл, — усмехнулся Витя. — Да и Петровне скучно без меня будет. Нужен же ей достойный спарринг-партнёр.
Звонок в дверь раздался в субботу утром. Ровно в девять.
В квартире пахло блинами — настоящими, на молоке, с маслом, которые пекла Лена, наплевав на калории. Пашка и Маша, перемазанные сметаной, сидели на полу в гостиной и вместе с Витей собирали какую-то адскую конструкцию из старого двигателя и конструктора Лего.
Сергей пошёл открывать.
На пороге стояла Ольга Петровна. В боевой готовности, с папкой нот для музыки и формой для бассейна в пакете. Она поджала губы, готовясь к атаке, к скандалу, к восстановлению конституционного порядка.
— Дети готовы? — спросила она ледяным тоном, не здороваясь. — Мы опаздываем на сольфеджио.
В коридор выглянул Витя. В одной руке у него была отвёртка, в другой — блин.
— Здравствуйте, Ольга Петровна! — радостно гаркнул он. — А у нас сегодня по расписанию урок механики и поедание углеводов. Присоединяйтесь! Но чур, по моим правилам: сначала блин, потом критика.
Дети выглянули из-за его широкой спины. Они не прятались. Они улыбались.
Ольга Петровна застыла с поднятой для шага ногой. Она смотрела на зятя, который не опустил глаза. На дочь, которая не побежала извиняться. На внуков, которые держались за штанину «байкера».
Она поняла, что ключи от этой крепости больше не подходят к замку.
— Я зайду в среду, — сухо сказала она. — Проверю английский.
Она развернулась и пошла к лифту. Спина была прямой, как палка, но плечи, казалось, стали чуть уже.
Витя закрыл дверь.
— Ну что, банда, — сказал он. — Где там эта лишняя деталь?
Из комнаты раздался хохот. Тишина в этом доме закончилась навсегда.