Лёшка позвонил, когда я стоял с двумя пакетами из «Пятёрочки» — курица, картошка, лук, бутылка «Старого мельника». Голос ровный, деловой: «Пап, приезжай на ужин, есть разговор». Так разговаривают, когда уже всё решили и тебе осталось кивнуть.
Я ещё подумал — может, женится. Двадцать пять лет, программист, в Яндексе работает, зарплата двести с лишним. Пора бы. И квартира как раз. Три миллиона пятьсот тысяч на отдельном счёте в Сбере. Десять лет копил.
Чтобы понять, что такое три с половиной миллиона для меня — надо знать, кто я. Слесарь-наладчик на «Электросиле». Зарплата семьдесят пять, в хороший месяц — девяносто с переработками. Жена Ирина — бухгалтер в управляющей компании, сорок пять тысяч. Живём в двушке на проспекте Ветеранов, хрущёвка, потолки два с половиной метра, трубы менял сам, паркет циклевал сам, кухню ставил сам — «Леруа Мерлен», руки, три выходных.
Когда Лёшке было пятнадцать, я сел и посчитал. Однушка в Питере — не на Невском, нормальная, Купчино, Парнас — три, три с половиной миллиона. Это было в четырнадцатом году, цены ещё держались. Прикинул: если откладывать по тридцатке в месяц, через десять лет — будет. Ирина сказала — ну попробуй, хуже не будет.
Тридцать тысяч в месяц. Это значит — никаких отпусков. Ни одного за десять лет. Ирина ездила с подругой в Анталью, я оставался. Машину не менял — та же четырнадцатая «Гранта», пробег двести сорок тысяч, движок перебирал дважды. Пиво — только по пятницам, одна бутылка. Куртку зимнюю носил семь лет, пока молния не разъехалась окончательно, купил на распродаже в «Спортмастере» за три с половиной тысячи. К стоматологу — только когда уже не жевал, и то искал по акциям.
Были месяцы, когда не тридцать получалось, а пятнадцать. Были — когда сорок. Холодильник сдох — минус двадцать пять из заначки. Ирине на операцию — камни из желчного убирали — полтинник ушёл. Я каждый раз пересчитывал, открывал приложение Сбера, смотрел на цифру. Росла медленно, но росла.
Три пятьсот. Десять лет. Ни одного дня рождения с подарком самому себе. Потому что подарок — вон он, в Сбере лежит. Квартира сыну.
Лёшка снимал комнату в Мурино, в новостройке. Десять квадратов, шкаф из «Икеи», стол, два монитора, кресло за сорок тысяч. Кресло меня бесило — я на работе на табуретке сижу, и ничего. Но молчал. Парень работает, зарабатывает, пусть сидит на чём хочет.
Приехал к семи. Ирина уже была там — оказывается, приехала раньше. Это первое, что меня кольнуло. Не вместе поехали, а она — отдельно. Заранее.
На столе — суши из «Тануки». Лёшка заказывает, когда хочет, чтобы всё было красиво. На выпускной заказывал, когда на работу устроился — заказывал, когда первую зарплату получил — тоже. Суши у него — как белая рубашка на собеседование. Значит, событие.
— Садись, пап.
Сел. Ирина сидела, чай пила, глаза в кружку. Я взял ролл, откусил. Лосось, рис, что-то острое. Жую.
— Пап, я уезжаю. Нашёл работу в Белграде. Улетаю через месяц.
Прожевал. Положил палочки. Посмотрел на Ирину. Она смотрела в стол.
— Белград — это Сербия, — сказал Лёшка, как будто я географию не учил.
— Я знаю, где Белград.
— Компания называется Nordeus. Разработка. Платят четыре тысячи евро на старте, через полгода пересмотр. Визу оформляют, релокейт частично покрывают.
Четыре тысячи евро. Я прикинул — под четыреста тысяч рублей. Пять моих зарплат. Парню двадцать пять, и он будет получать пять моих зарплат. В другой стране.
— А квартира? — спросил я.
— Какая квартира?
— Та, на которую я десять лет копил.
Лёшка посмотрел на мать. Где-то за стеной сосед врубил перфоратор — зуммм-зуммм-зуммм.
— Пап, мне квартира в Питере не нужна. Я уезжаю.
Знаете, бывает — стоишь у станка, подаёшь заготовку, и вдруг понимаешь, что фреза пошла не туда. Ещё не авария. Ещё можно остановить. Но борозда уже есть. Не исправить.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что не будешь жить в Питере. Совсем.
— Совсем. Я не вернусь. В гости — да. Жить — нет.
— А деньги?
Он помолчал. Потом сказал:
— Пап, мне нужны деньги. На переезд, на первый год, на обустройство. Там надо снять квартиру, залог, мебель, страховка. Мне не нужна квартира в Купчино. Мне нужны деньги.
— Ты хочешь три с половиной миллиона на переезд в Сербию.
— Мне хватит двух. Остальные — твои.
Ирина подняла голову. Первый раз за вечер посмотрела мне в глаза. И я сразу понял — она знала. Не вчера узнала. Давно. Может, месяц. Может, три.
— Ты знала, — сказал я.
— Знала. — Голос ровный, как будто бухгалтерский отчёт сдаёт. — Лёша мне рассказал в январе. Мы обсуждали.
— Обсуждали. Вдвоём. Без меня.
— Потому что ты бы начал именно это. — Обвела рукой воздух между нами.
— «Именно это» — это что? Что отец спрашивает, куда делись десять лет его жизни?
Лёшка сидел, руки сложил на столе, как на переговорах. Спокойный. Он к этому разговору готовился, я понял. У него были аргументы. Он их репетировал. Может, гуглил «как поговорить с родителями про переезд». Может, на каком-нибудь форуме спрашивал. «Мой отец десять лет копил мне на квартиру, а я хочу уехать, как сказать?»
— Пап, я ценю то, что ты сделал. Правда. Но я не просил тебя копить. Это было твоё решение. Ты десять лет жил в режиме экономии — это был твой выбор.
— Мой выбор.
— Да. Я в пятнадцать лет не мог решить, нужна мне квартира в двадцать пять или нет.
— Зато теперь можешь решить, что не нужна.
— Именно.
Ирина вступила:
— Коль, пойми. Лёша вырос. У него своя жизнь. Ты не можешь привязать ребёнка к Питеру квартирой.
— А ты, значит, ему в этом помогала.
— Я его поддерживала.
— Три месяца за моей спиной — это «поддерживала»?
— А что мне было делать? Ты бы устроил скандал.
— Я не устраиваю скандал. Я сижу и ем суши. Из «Тануки».
Вот что я узнал за следующий час. Сидя за столом с роллами, которые уже не ел, потому что кусок в горло не лез.
Лёшка подал заявку в эту контору ещё в ноябре. Четыре месяца назад. Прошёл три собеседования, получил оффер в январе. Первым делом рассказал матери. Не отцу — матери. Они вместе обсудили, как мне «преподнести». Ирина помогала составить план — какие аргументы привести. Моя жена писала моему сыну шпаргалку, как меня уговорить отдать деньги.
Это первое.
Второе. Лёшка уезжал не один. Девушка, Ксюша. Двадцать три года, дизайнер, работала на удалёнке. Я про неё слышал — он упоминал мимоходом. Оказалось — живут вместе полгода. В этой же комнате, в десяти квадратах. Я ни разу её не видел. Зачем отцу-слесарю знакомиться с дизайнером двадцати трёх лет.
Ксюша — русская, но жила в Белграде уже два года, уехала с родителями. Лёшка с ней познакомился онлайн, потом она прилетала, потом он к ней летал — дважды, в мае и в сентябре. Я думал, он на конференцию ездит. Он мне так и сказал — «конференция». Ирина знала и про Ксюшу.
— Пап, я хотел тебя познакомить, но ты всё время работаешь.
— Я работаю, потому что коплю тебе на квартиру.
— Я не просил.
Третий раз за вечер. «Я не просил». Как тот перфоратор за стеной — одно и то же, одно и то же.
Третье. Ирина уже отдала Лёшке двести тысяч. Из своих. На билеты, на залог за жильё в Белграде, на оформление документов. Двести тысяч — почти половина её годовой зарплаты. Она откуда-то их взяла, а мне не сказала. Я живу с человеком двадцать семь лет, и у неё есть деньги, о которых я не знаю.
— Откуда двести тысяч?
— Копила, — тем же ровным голосом.
— Из каких?
— Из своей зарплаты. Это мои деньги, Коля.
— Твои.
— Да.
— А мои — тоже мои?
Она замолчала. Перфоратор за стеной наконец заткнулся, и стало слышно, как холодильник гудит. Старый Samsung, гудит как трактор. Я Лёшке говорил в октябре — поменяй. Он отвечал — зачем, я же уеду. Он уже тогда знал, что уедет. Уже подавал заявку.
— Мне не нужны все три с половиной, — сказал Лёшка. — Два миллиона. На первый год. Квартира там четыреста евро в месяц. Залог — две месячных. Мебель, техника. Страховка. Пока зарплата выйдет на уровень. Потом верну.
— Вернёшь.
— Да.
— Из Сербии.
— Переводом.
Я встал, подошёл к окну. Мурино. Двадцать пять этажей одинаковых коробок, парковка забита, внизу «Магнит» и шаурма. За это я десять лет откладывал — чтобы он жил не здесь, а в нормальной однушке, рядом с метро. А он — в Белград. Четыреста евро в месяц.
— Пап, я понимаю, что ты расстроен.
— Я не расстроен. Я считаю. Десять лет. Тридцать тысяч в месяц. Триста шестьдесят в год. Три шестьсот за десять лет. Минус холодильник, минус операция матери, минус замена труб. Три пятьсот на выходе. Я не покупал себе ничего десять лет. Одни джинсы за три года. Одни кроссовки за два. Зубы не делал — вот тут, видишь? — я показал на челюсть. — Мост нужен. Сорок тысяч. Не поставил. Потому что сорок тысяч — это больше месяца в копилку.
— Пап, это ужасно. Но это был твой выбор.
— Мой выбор был — дать тебе квартиру. Не дать тебе деньги на побег.
— Это не побег. Это моя жизнь. Я хочу жить по-другому.
— По-другому — это как? В Белграде, с девочкой, которую я ни разу не видел, на мои деньги?
— На деньги, которые ты скопил для меня. Ты же для меня копил, не для квартиры.
Вот это он хорошо подвернул. Как в программировании — переменную переименовал, и вроде тот же код, а результат другой.
Ирина встала, подошла ко мне. Положила руку на плечо. Я скинул.
— Коль, не надо делать из этого трагедию. Лёша не на войну едет. Через год прилетит.
— Мы сейчас нормально разговариваем.
— Нет. Ты считаешь ему вслух, сколько потратил. Как будто он тебе должен.
— Он мне не должен. Но и я ему — ничего не должен.
— Ты его отец.
— Именно. Я десять лет не жил, чтобы он жил. А он мне говорит — спасибо, не надо, мне в Белград.
Лёшка поднял голову:
— Пап, помощь — это не когда ты решаешь за меня, на что потратить. Помощь — это когда ты даёшь и не ставишь условий.
Двадцать пять лет. Откуда такие слова? С форума? Из подкаста? Из ролика на Ютубе, где бородатый мужик в очках объясняет, что родители не имеют права на детей?
— Лёш, — сказал я, — я слесарь. Я вещи понимаю простые. Копил на квартиру — тебе. Не на Белград. Не на Ксюшу. На квартиру. Потому что квартира — это фундамент. То, что остаётся, когда всё остальное разваливается.
— А если я не хочу фундамент здесь?
— Тогда я десять лет строил в пустоту.
— Лёш, зачем ты вообще меня позвал? — спросил я. — Ты уже всё решил. Оффер принял. Документы оформляешь. Жильё нашёл. Билеты — мать купила. Зачем я здесь?
— Потому что ты мой отец, и я хочу, чтобы ты знал.
— Знал. Не решал, не участвовал — знал. Как зритель. Пришёл, сел, посмотрел, вышел.
— Пап, ну хватит.
— Подожди. Ты четыре месяца молчал. Мать — три. Вы обсуждали, планировали, деньги считали, билеты покупали. А я в это время переработки брал, чтобы закрыть тридцатку за январь. Праздники длинные, смен мало. Я в феврале в ночную вышел — ночная плюс пятнадцать процентов. Стою у станка в три часа ночи, а вы сидите и обсуждаете, как мне сообщить, что всё это было зря.
Ирина поставила чайник на стол. Аккуратно, как всегда.
— Коля, не «зря». Деньги никуда не делись. Лёша просит два миллиона, полтора остаётся тебе.
— Мне.
— Нам.
— Нет. Мне. Ты сказала — у тебя свои деньги. Двести тысяч — свои. Значит, и у меня — свои. Три с половиной миллиона — мои.
Она промолчала.
Вернулся в комнату. Лёшка мыл посуду. Ирина листала телефон. Нормальный вечер, если не знать.
— Лёш, а если не получится? Если контора закроется? Если через год захочешь вернуться?
— Тогда вернусь.
— На что? В съёмную комнату в Мурино?
— Найду. Пап, мне двадцать пять. Я программист с опытом в Яндексе. Возьмут.
— «Возьмут» — это не адрес.
— А Купчино — адрес?
Он повернулся от раковины, руки мокрые, пена на пальцах. Посмотрел на меня. И я вдруг увидел — он уже не мой. Не в том смысле, что чужой. В том смысле, что отдельный. За ним — его решения, его Белград, его четыре тысячи евро. А за мной — станок, «Гранта» с пробегом двести сорок и цифра в Сбере.
— Пап, я не могу прожить жизнь, которую ты для меня запланировал, только потому что ты десять лет копил. Это нечестно.
— Нечестно, — повторил я. — А мне врать четыре месяца — честно?
— Мы не врали. Просто не говорили.
— Потому что знали, как отреагирую.
— И как?
— Вот так.
Уехал без ответа. Сказал — дай неделю. Лёшка кивнул. Ирина проводила до двери: «Коль, подумай спокойно». Как будто я собирался думать бешено. Я вообще не кричал. Ни разу за вечер не повысил голос. Может, зря. Но я так устроен — чем хуже, тем тише.
Дома сел на кухне. Ирина осталась у Лёшки. Достал бутылку «Старого мельника» — ту самую, из «Пятёрочки», с которой всё началось. Открыл.
Три пятьсот. Если отдать два — останется полтора. Полтора миллиона. На однушку в Питере не хватит, даже в Шушарах. На первый взнос по ипотеке — может быть. Но кому ипотека? Мне, в пятьдесят три? На двадцать лет? Я до семидесяти трёх буду выплачивать за квартиру, которая мне не нужна — у меня и так двушка на Ветеранов.
А если не отдать? Лёшка уедет всё равно. У него оффер, Ксюша, мать с двумя сотнями. Уедет — и будет знать, что отец зажал. Мог и не дал. И мать будет знать. И я буду знать. Три с половиной миллиона будут лежать в Сбере, а сына не будет. Ни в Купчино, ни в Мурино, ни на Ветеранов. Нигде.
Через три дня Ирина завела разговор на кухне. Мы одни, телевизор бубнит.
— Коль, ты подумал?
— Думаю.
— Он волнуется.
— Пусть.
— Если ты не дашь — он всё равно уедет. Только злой. И потом не простит.
— А если дам — простит?
— Он ни за что не должен тебя прощать. Ты ничего плохого не сделал. Но если скажешь «нет» — станешь тем, кто не поддержал.
— Ирин, ты двадцать семь лет со мной. Ты видела, как я считал каждую тысячу. Ни разу не взял оттуда на себя. Даже когда зуб выпал. Даже когда «Гранта» встала на трассе и нужно было двадцать пять тысяч на эвакуатор — занял у Петровича с работы и вернул через неделю из зарплаты. Не тронул.
— Я знаю, Коль.
— Знаешь. И три месяца молчала. Знала, что эти деньги — мои десять лет. Мои ночные смены. Мои переработки. Мои ботинки за две тысячи, которые разваливаются к февралю. И молчала.
— Я хотела, чтобы Лёша сам тебе сказал.
— Он сказал. С твоей шпаргалкой. С репетицией. С суши из «Тануки».
Она помолчала. Потом:
— Коль, это не про деньги. Это про то, что сын вырос и уезжает. Деньги — просто деньги. Сын — это сын.
— Деньги — просто деньги. Когда они чужие.
Через неделю приехал к Лёшке. Один. Без Ирины. Попросил — не надо, я сам.
Открыл дверь, стоял босиком, в футболке с надписью на английском. За спиной, на кровати — девушка. Тёмные волосы, ноутбук на коленях, наушники на шее. Ксюша. Первый раз видел.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Ушла на кухню. Маленькая, худая. На ногах Лёшкины тапки, на три размера больше.
Я сел в кресло за сорок тысяч. Лёшка — на кровать.
— Лёш, я переведу тебе два миллиона. Сегодня.
Он выдохнул. Плечи опустились. Он, оказывается, неделю ждал, что скажу «нет».
— Спасибо, пап.
— Не за что. Буквально.
Он не понял иронию. Или понял, но промолчал.
— Условие одно. Нет, два. Первое — звонишь раз в неделю. Не маме — мне. Лично. Даже если нечего сказать. Набрал, поговорил, повесил. Пять минут.
— Конечно.
— Второе. Не возвращай. Это не кредит. Подарок. Я не хочу десять лет ждать переводов из Сербии по тридцать тысяч и считать, сколько осталось. Хватит мне считать.
Он посмотрел на меня. Хотел что-то сказать. Что-то правильное, тёплое, из подкаста. Но промолчал. Может, впервые за этот месяц увидел не «отца, который мешает», а мужика, который десять лет жил в полсилы.
— Пап, я буду звонить.
— Договорились.
Достал телефон. Открыл Сбер. Перевод. Два миллиона. Алексей Николаевич. Подтвердить. Нажал. «Перевод выполнен». Два миллиона ушли за полторы секунды.
— Получил?
Он посмотрел в телефон.
— Получил.
Из кухни вышла Ксюша с двумя кружками. Одну поставила мне, одну Лёшке. Себе не взяла. Посмотрела на него, на меня. Тихо ушла обратно. Умная девочка — поняла, что не её момент.
Допил чай. Встал. Лёшка встал. Я в куртке из «Спортмастера», он босиком. Протянул руку. Пожал. Рука крепкая, сухая.
— Лёш, — сказал я у двери. — Я не жалею. Но запомни. Когда у тебя будет сын и ты десять лет будешь ему что-то строить — а он скажет «не надо» — ты вспомнишь этот вечер.
— Пап.
— Всё. Поехал.
Дома открыл Сбер. Один миллион пятьсот двенадцать тысяч четыреста рублей. Вот столько стоят десять лет, если половину отдать на Белград.
Ирина пришла через час. Сняла сапоги, повесила пальто.
— Лёша написал. Ты перевёл?
— Перевёл.
— Коль. Спасибо.
— Ирин, не надо. Правда — не надо.
Она ушла на кухню. Загремела посудой. Обычный вечер. Как будто ничего не случилось. Как будто у меня не убавилось на два миллиона.
Я зашёл в ванную. Посмотрел в зеркало. Пятьдесят три года. Руки в мозолях. Зуб, который надо поставить. Куртка, которую надо поменять. «Гранта», которая скоро совсем сдохнет.
Открыл Сбер, перевёл сорок тысяч на основную карту. На зубной мост. Десять лет ждал — хватит.
Сел на кухне напротив Ирины. Она резала хлеб. Серый, из «Пятёрочки».
— Ирин, я завтра запишусь к стоматологу. И куртку куплю нормальную. И «Гранту» продам.
Она подняла голову.
— А на чём ездить?
— Разберусь.
— Коль, ты чего?
— Ничего. Десять лет жил не для себя. Хватит. Мне пятьдесят три, а у меня зубов нет и куртка из две тысячи семнадцатого.
Она хотела что-то сказать, но не сказала. Отрезала хлеб, положила на тарелку, придвинула мне.
Я достал телефон и записался к стоматологу на понедельник.