Ох, знаете, когда за плечами четыре мужа и полжизни, восьмое марта перестаёт быть просто днём тюльпанов и конфет. Для меня это такой личный календарь воспоминаний, по которому можно изучать историю моей замужней жизни. Мужья у меня были все разные, как и их подарки. Самые необычные запомнились, конечно, навсегда.
Первый муж, Юрий, был человеком серьёзным, военным лётчиком. Красивый, подтянутый, форма, погоны. Смотришь на него — герой, сокол ясный. А на деле оказался маменькиным сынком. Поздний ребёнок, избалованный, обожаемый. Его мама ещё до свадьбы меня инструктировала: «Юрочка привык, чтобы всё было по дому, супчики, котлетки, рубашки наглаженные». Я думала, ну ладно, свекровь — она свекровь и есть. Но не знала я тогда, что она и подарки мне будет выбирать.
На восьмое марта Юрочка дарил всегда одно и то же: то, что мама посоветует. В первый год — духи «Красная Москва». Я открываю коробку, а он стоит красный, как рак: «Мама сказала, это классика, всем женщинам нравится». На второй год — сервиз чешского стекла, шесть персон. «Мама говорила, у хорошей хозяйки должен быть приличный сервиз». На третий — опять духи, но уже «Шанель» (сорок рублей они тогда стоили и все женщины о них мечтали ). Я спрашиваю: «Юр, а ты сам-то что думаешь? Тебе какие духи нравятся на мне?» А он глаза в пол: «Мама лучше знает, она в этом разбирается». И ведь не со зла, не из вредности. Просто так привык: мама всегда знает, что лучше. Даже жену ему мама выбирала — кандидатуру одобрила.
Но мама же нас и развела. Аккуратно, методично, как по нотам. То я суп не так сварила, то Юрочка похудел без её пирожков, то советов я не не слушаю... Юрочка метался между нами, но в конце концов выбрал ту, которая его двадцать лет за ручку водила. Я не виню. Просто первый муж оказался не оригинальным ни в подарках, ни в жизни.
А вот второй, Игорь, поразил в самое сердце. Буквально. Банкой солёных огурцов. Мы тогда только начали встречаться, я ждала цветов, конфет, а он пришёл с трёхлитровой банкой, пупырчатые, с укропом, и бантик из бечёвки на крышке. «Цветы завянут, — сказал он, — а огурцы всегда пригодятся. Я сам солил, по маминому рецепту». Я сначала опешила, а потом мы сели ужинать, и это было так по-домашнему, так тепло... Я поняла: вот оно, счастье. Прожили мы с ним 15 лет, и каждый год он дарил мне что-то вкусное и душевное. Но огурцы были первыми. Самые необычные и самые любимые.
Третий муж, Владимир, — это вообще история из разряда «мистика». Мы познакомились ещё в институте, в общей компании. Сидели за одной партой на парах, ходили в кино компанией, но ничего такого... Я тогда была влюблена в другого, он тоже, видимо, кого-то ждал. А потом его забрали в армию. В Германии, между прочим, служил. И оттуда он мне писал письма. Но ни одного письма я не получила. Где они потерялись, на какой почте — теперь уже не узнаешь. То ли Германия далеко, то ли судьба решила по-своему.
Он вернулся через два года, а я уже к тому времени институт бросила и замуж вышла — за того самого первого, за Юрочку. Так и разошлись наши дороги.
А через двадцать пять лет, когда нам обоим было уже по сорок три, пересеклись в соцсети. Через общих друзей, случайно. Он написал: «Помнишь меня?» Оказалось, он всё это время про меня иногда вспоминал, а я — про него. Наверное, это тот самый гештальт, который надо было закрыть. Встретились, проговорили всю ночь, и завертелось... Расписались очень быстро.
Он был человеком-праздником: лыжи, горы, мотоцикл, вечные авантюры. И на восьмое марта вручил шлем и сертификат на прыжок с парашютом. Я чуть не поседела на месте. «Ты с ума сошёл? Нет! Никогда!» А он только рассмеялся: «Докажи, что ты ещё ого-го!»
Я честно пыталась. Две недели ходила, тряслась, представляла, как лечу вниз с криками «мамочка!». Даже на аэродром съездили, я посмотрела на этих сумасшедших, которые прыгают. И в последний момент сказала: «Нет. Не могу. Страшно». Владимир расстроился, конечно. Говорил, что я трусиха, что надо перебарывать себя. А я вдруг поняла: а зачем? Я имею право бояться. Имею право не прыгать, если не хочется. Сертификат так и остался неиспользованным, валяется где-то в ящике с бумагами.
Вместе мы так и не жили. Он всё звал то на Байкал, то в Алтайские горы, а я уже привыкла к своему уюту, к своему дивану, к своим книжкам. Два года мы встречались урывками: то он ко мне с вокзала, то я к нему в аэропорт. А когда он сказал: «Давай наконец-то уже съедемся, купим квартиру побольше, заживём по-человечески», — я испугалась. Вдруг поняла: не смогу я с ним каждый день. Слишком мы разные. Слишком поздно я стала себя ценить, чтобы под кого-то подстраиваться.
Развелись мы мирно, по-дружески. Он мне до сих пор иногда фотографии присылает с видами гор, а я храню тот неиспользованный сертификат как память. И благодарна ему за то, что заставил поверить: после сорока жизнь только начинается. Даже если начинать её приходится в одиночестве и без прыжков.
А четвёртый муж, Андрей Петрович... Ох, про него отдельная песня. Познакомились мы, когда мне было сорок семь. Он старше меня на пятнадцать лет, солидный, с тремя высшими образованиями, умный, речистый. Я сразу подумала: вот это мужчина, не то что прежние. Ухаживал красиво, с размахом. Мы ещё и встречаться толком не начали, а он уже яхту купил. Представляете? Яхту. И назвал её моим именем. Я тогда растрогалась, думала, ну надо же, романтика.
А потом мы поехали на 8 марта к моей маме знакомиться. Андрей Петрович вёз подарки, говорил правильные слова, мама растаяла. И там же, за ужином, при маме, он достал коробочку и сделал предложение. Мама прослезилась, благословила. Я согласилась.
И вот тут началось. Сразу после свадьбы он будто переключился. Контроль, критика, нотации. То я не так одета, то не так говорю, то друзья у меня не того уровня. Три высших образования, понимаешь, постоянно меня поучал. Хотя у меня у самой два высших. Яхту эту я возненавидела больше всего на свете. Каждые выходные — на яхту. «Поехали, будем наслаждаться жизнью». А для меня это было хуже каторги: ветер, качка, а он ещё и учит, как паруса ставить, как швартоваться, какая я неуклюжая. Я чувствовала себя не женой, а провинившимся матросом. Домой вернёшься — он продолжает: «Ты должна развиваться, читать вот эти книги, ходить на эти выставки, готовить эти блюда...». И всё таким тоном... свысока.
Четыре месяца я это выносила. А потом попала в больницу с ужасной депрессией. Я лежала в палате, смотрела в потолок и думала: зачем мне яхта, названная моим именем, если меня самой уже нет? Из больницы я к нему не вернулась. Собрала вещи, пока он был в очередном плаванье, и ушла. Развод оформили только через полтора года, не было сил с ним договариваться. До сих пор вздрагиваю, когда вижу на воде парус.
Так что вот она, моя коллекция. Первый муж — с небом в глазах, но с мамой в ушах. Второй — с солёными огурцами и домашним уютом. Третий — с потерянными письмами, несделанным прыжком и незакрытым гештальтом, который мы закрыли, но так и не решились вить одно гнездо. Четвёртый — с яхтой и тремя высшими, от которого я еле ноги унесла. И каждый подарок — это целая жизнь. А молодым я теперь говорю: «Девчонки, главное, чтобы подарок был с душой. Но ещё главнее — чтобы мужчина душу вашу не сломал. Это я вам как опытный человек говорю».
