Месяц вересень
Той ночью Малуше приснился страшный сон: будто она сызнова оказалась в темном лесу и никак не могла из него выбраться. Ей мерещились яркие огоньки волчьих глаз, следящие за ней из зарослей, и – чернота вокруг, слегка рассеиваемая серебристым светом луны.
Нутро ее столь явственно сжималось от страха, что девка обливалась во сне холодным по́том. А затем ей причудилось, что волки вышли из-за деревьев и обступили ее плотным кольцом. Малуша попятилась было назад, но наткнулась на Ведагора, который застыл на месте, подобно каменному истукану. Его огненный взгляд невольно бросал в дрожь.
- Спаси меня! – прошептала ему Малуша.
- Они не тронут тебя, - отозвался чародей.
- А его?!
- А он свой среди них! – загадочно произнес Ведагор.
Внезапно затрещали сухие ветки под чьими-то ногами, и из темноты явился чудной старик – невеликого роста, с космами седых волос, перехваченных на лбу кожаной тесьмой, и пышной бородой. Сверкнув взглядом из-под кустистых бровей, он указал посохом на живот Малуши и проскрипел:
- Оберечься бы надобно! Оберечься!
Малуша, онемев от страха, с мольбой воззрилась на Ведагора. Тот вопросил старика:
- О чем толкуешь?
Старик погрозил ему пальцем и, насупившись, изрёк:
- Ежели воли много ему дашь, худо будет! Волчья судьба его ждет, волчья!
Сквозь сон Малуша почуяла, как внутри у нее что-то болезненно сжалось, и резко пробудилась, задыхаясь от ужаса.
«Волчья судьба… волчья…»
Что сие значит?! В горнице было темно. С печки доносился протяжный храп бабки Светаны. Малуша села на лавке, тяжело дыша, и прижала ладонь к своему животу. Спустя пару мгновений внутри будто бы сызнова схватило, но боль прошла быстро.
«Нешто съела чего не то? – сокрушенно помыслила девка. – Али все-таки оно… ох, а ежели так?!»
Малуша не ведала, что испытывают девки, оказавшиеся в тягости. Нет, от бабушки Светаны она, само собой, слыхала, по каковым признакам можно это смекнуть. Да и бабы деревенские, приходящие к травнице за снадобьями, болтали всякое… но одно дело – ведать на словах, а другое – чуять самолично.
Она поднялась и прошлепала босыми ногами в угол, где стояла кадка с водой. Утолив жажду, Малуша вытерла пот со лба и вдруг, почуяв внезапную дурноту, метнулась вон из горницы.
- Ты чего бродишь? – заворочалась на печи старуха.
Малуша, нырнув в холодные сени, отдышалась, маленько пришла в себя. Сердце, меж тем, трепетало в груди от странного волнения.
Когда она воротилась в горницу, бабка Светана уже зажгла лучину.
- Ночь еще на дворе! – всплеснула руками травница. – А я ужо подхватилась! Мыслила, подыматься пора! Ты чего всполошилась, Малуша?
- Душно в избе больно, - отозвалась девка, - худо мне стало.
Она прошла к своей лавке, села, устало потирая пылающий лоб.
- Ох-ти! – запричитала старуха. – И впрямь худо?
- Поди, съела чего не то…
- Му́тит, никак?
- Угу… но уж полегчало…
- Ох-ти! – повторила травница. – Ты водички-то испей!
- Испила уж. Ты ложись, бабушка! Ночь ведь на дворе…
- Куды ужо тут! – вздохнула старуха и пошла одеваться. – Подымусь пораньше, затворю пирог: рыжечник* задумала я испечь. Снесем нынче его на свадебный стол к Гладиле в избу.
- Ох… свадьбы эти… нету охоты, бабушка, веселиться нынче!
- И! Чегой-то ты, милая? У Гладилы радость: старших сыновей оженит, наконец! Ишь как устроили – в один день аж две свадьбы! Надобно, надобно уважить…
- Скажусь я хво́рой, не пойду к ним за стол! Никто и не приметит, что меня нету…
- Ишь чего – не приметит! Третьяк там будет: то-то он закручинится! Вопрошать меня станет… али вовсе за тобою прибежит!
- Пущай вопрошает! Что мне до него… да и не прибежит он, не до того ему нынче будет.
- Не пужайся, девонька: мы тебя скоренько на ноги поставим! Ты покамест, вон, ирный корень** пожуй, а я сейчас отварчик состряпаю…
Но Малуша сама не своя была. Тревожный сон всколыхнул в ее душе мрачные предчувствия.
Покуда бабка Светана суетилась, растапливая печку и затворяя тесто, девка сидела неподвижно, вполуха слушая причитания старухи. Наконец, она проговорила:
- Подсобить тебе чем, бабушка? Все одно уж не лягу…
- Дык… лучка, вона, покроши… с грибами как без него…
Малуша поднялась, оделась, повязала передник и присела к столу. Ядреный дух луковиц сызнова пробудил в ней дурноту. Девка крепилась-крепилась, и не сдюжила: зажав рот рукой, метнулась в угол избы, к пустому ведру, куда ее вывернуло наизнанку.
- Ох-ти, Господи! – испужалась бабка Светана. – Нешто и впрямь захворала?! Давеча-то сказывала я, что молоко прокисло, а ты целую крынку осушила…
- Охота явилась, вот и осушила, - отозвалась Малуша, в замешательстве присаживаясь к столу.
«Неужто и впрямь понесла я?!» - заметалось у девки в голове. Эта мысль пронзила ее разум внезапной радостью и страхом одновременно. Надобно было посоветоваться с бабой Светаной, но Малуша отчего-то медлила.
Старуха заставила ее пожевать горстку сушеных кореньев и насильно уложила на лавку.
- Полежи, полежи, девонька! Сейчас отвар остужу и тебе в плошку налью.
Малуша исподтишка наблюдала за ней, дивясь про себя, что бабушка не помыслила об иной возможной причине ее немочи.
К рассвету девке полегчало, и она поднялась, дабы управиться по хозяйству и пошла на двор. Старуха, меж тем, уже посадила в печь пирог.
Всю работу Малуша делала медленнее обыкновенного: боялась, что сызнова худо станет, а мысли ее были заняты тревожным ночным сном.
«Дурной сон, нехороший… сердцем чую! – сокрушалась она. – С Ведагором бы поделиться, да свидимся токмо через три дня… нынче же бабушка меня никуда не отпустит…»
- Утро тебе доброе, Малуша!
Девка вздрогнула от звука знакомого голоса. Обернулась: за воротами стоял Третьяк в праздничной рубахе, поверх которой была накинута теплая одежа.
- Здравствуй… нешто уж народ собирается?
- Да покамест раненько, но скоро, поди, подтянутся. Балуй с Вешняком снаряжаются за невестами. Я узнать токмо хотел, баба Светана-то пожалует? Подсобить, может, чем?
- Не надобно, - отозвалась Малуша. – Сами придем.
- Эх, дождь бы не полил! – протянул Третьяк, глядя в хмурое утреннее небо. – Отец дюже тревожится. Погоди, подсоблю донести-то!
Парень вбежал на двор и выхватил из рук Малуши ведерко с молоком и корзину со свежими яйцами. Они пошли в избу, и на пороге горницы Третьяк воскликнул нарочито громко:
- Здравия тебе, баба Светана! Ух, дух-то каков лакомый! Нешто пирог стряпали?
Старуха запричитала:
- И тебе не хворать, сынок! Все так, чутье тебя не подводит: мы рыжечник заради молодых состряпали!
- Эх, баба Светана! – прицокнул языком Третьяк. – Дюже хороши у вас пироги-то выходят!
- И на твою свадьбу состряпаю! – хмыкнула старуха, кидая взгляды на внучку.
- Куда мне… - буркнул Третьяк. – Потешаешься, никак…
- Какова потеха-то? Погляди на себя, нарядного: перышки-то начистил, аки сокол ясный! Ну чем не жених?!
Взор Третьяка, меж тем, поблескивал досадой. Малуша суетилась в горнице, будто бы вовсе не замечая его.
- Я чего пришел… народ скоро соберется…
- Мы поспешаем, поспешаем! – закивала травница. – Слыхала, Малуша? Пора сбираться!
Третьяк ушел, так и не дождавшись от девки теплого взгляда, и бабка Светана проворчала:
- Ох, внучка… ну ты бы хоть поласковее с парнем себя держала! Ведь сохнет по тебе, аки и прежде…
Малуша резко выпрямилась, повернувшись к старухе, и хотела было промолвить резкое слово, но передумала.
- Ну, пошто глазищами-то сверкаешь, дурёха? – мягко пожурила ее та. – Правду я тебе молвлю! Погнала ты тогда от себя Третьяка, а он по тебе убивается!
- Авось, не убьется, - огрызнулась Малуша.
Хотела она еще кое-что добавить, но осеклась. Портить утро пустыми склоками ей не хотелось: и без того на душе беспокойно было.
Когда они, принарядившись, вышли с бабой Светаной за ворота, уж полдеревни собралось у ворот дома Гладилы. Утро выдалось хмурым, но дождя покамест не было. Зато где-то за лесом глухо рокотал далекий гром, что было для осени редким явлением.
- Чего вздыхаешь, милая? – вопросила травница внучку. – Сызнова схватило, никак?
- Ничего, бабушка, - отвечала та. – Покамест ничего…
День чужой свадьбы Малуша вынесла с трудом. Нынче, когда ее душу раздирала тревога, ей было не до веселья и даже не до лакомой снеди, коей на празднике было довольно. Деревенские девки без умолку шушукались, смеялись и с охотой таскали со стола пироги и орехи, а Малуше кусок в горло не лез. Глядела она на людей и все более убеждалась в том, что сплетни человеческие имеют огромную силу, порой разрушительную…
- Слыхала? – толкнула ее в бок дородная Гостёна, сидевшая рядом. – Сказывают, Загляда за Балуя тяжёлой пошла! И взаправду: кажись, раздобрела она за лето!
- Не слыхала, - честно призналась Малуша.
- То-то! Теперича узреешь. Тяжёлая она, попомни мое слово! Вона как разнесло-то девку! Будто по гости орехов за каждой щекой упрятано!
Гостёна ехидно хмыкнула и отправила в рот очередной смачный кусок пирога. Затем, сотрясаясь всем телом от смеха, шепнула Малуше на ухо:
- А Стемир-то, Стемир – токмо на Загляду и пялится! Ишь, гад ползучий, каков: у самого свадьба на носу, а он на чужую жёнку облизывается!
- Да пошто эдак мыслишь? На кого ж глядеть еще в свадебный день, ежели не на невесту? Вона, у Вешняка-то, Злата тоже дюже хороша!
- Хороша-то она хороша, - тихо проговорила Гостёна с набитым ртом, - да пошто Стемиру зыркать на Загляду, коли сам в женихах хаживает? Ох, пёс, все не уймется никак!
Сокрушенно покачав головой, Гостёна перекинулась на беседу с кем-то из других девок, а Малуша сидела, недоумевая над услышанным. Нешто и ей Гостёна станет так же кости мыть, когда народ прознает о ее позоре?!
Третьяк, меж тем, то и дело кидал на молодую травницу пламенные взгляды, сидя на другом конце стола. Малуша делала вид, что не замечает этого, да ей и впрямь было не до чего: при виде обильной пищи дурнота волной то и дело покатывала к ее горлу.
- Пошто это ты носом крутишь от эдаких лакомств? – недоуменно поглядывала на нее Гостёна.
- Сыта я… нету охоты…
- Нету охоты! – передразнила та. – С чего бы это тебя от еды откинуло, а? Уж не зазноба ли какая кручину навела? Ну, сказывай!
Малуша кое-как отшутилась от расспросов, и едва поспела выскочить из избы, дабы не опозориться перед народом. Там, за углом, ее сызнова вывернуло наизнанку, хотя за свадебным столом она почти ни к чему не притрагивалась.
Прижавшись к бревенчатой стене, Малуша пыталась отдышаться и унять му́торное кружение головы. Погода испортилась: подул сильный ветер, из-за леса нагнало черных туч; собрался дождь. Протяжные раскаты грома стали будто бы сильнее и ближе.
«Ведагор! – взмолилась девка мысленно. – Услышь меня! Чую, дите наше у меня под сердцем зашевелилось! Как быть?! Сказывать ли бабушке обо всем, али молчать до последнего? И сон странный мне нынче был… дурной сон…»
Вдруг дверь избы со скрипом отворилась, и на крыльце послышался топот. Спустя пару мгновений Малуша увидала Третьяка.
- Вот ты где! – воскликнул он. – Пошто убёгла-то без одежи? На вот, накинь, и пошли в избу. Чего ты тут?
У Малуши потемнело в глазах, но, собрав последние силы, она тихо проговорила:
- Третьяк, ты… бабушку кликни мою! Дурно мне… поди, съела чего не то… нам бы домой с нею…
- С чего это – дурно?! От орехов, что ль? – помрачнел тот.
- Вестимо…
- Добро, - расстроенно кивнул он. – Нешто со свадьбы уйдете? Вовсе худо тебе?
- Ты кликни ее! Мы сами управимся. Благодари отца за хлеб-соль…
Третьяк метнулся в избу, и через некоторое время они явились вместе с бабкой Светаной.
- Малуша! – всплеснула руками старуха. – Чего стряслось-то?! Прихватило, никак?
- Пойдем восвояси, бабушка, - бледнея, произнесла девка. – Худо мне! Отлежаться хочу.
- Ох-ти, Господь милосердный! Эка тебя скрутило-то в день праздничный! Ну, пойдем, коли так… что поделаешь…
Третьяк собрался было увязаться следом, но в это мгновение на крыльцо вывалилась Гостёна:
- Третьяк, тебя отец кличет!
Под ее уговорами Третьяк нехотя сдался, и бабка Светана с внучкой побрели прочь.
- Сказывала я тебе – надобно было побольше ирного корня пожевать! – ворчала старуха. – Теперича, вот, маешься…
Малуша молчала, невольно содрогаясь под порывами холодного ветра. Воротившись домой, она легла на свою лежанку, а травница принялась суетиться.
- Так… сейчас мы тебе снадобье приищем…
- Не надобно! – слабо отозвалась с лежанки Малуша. – Иное это…
- Чего? Чего иное-то? – не смекнула старуха. – Тебе травок особых испить положено, дабы хворь-то вышла!
Малуша села на лавке и уставилась мутным взором на бабку Светану. Тихо, но твердо она произнесла:
- Хворь моя тягостью бабской зовётся. Не от снеди мое нутро скручивает, не от орехов! Кажись, понесла я, бабушка…
- Чего?!
Из рук травницы выпала плошка и с грохотом покатилась по дощатому полу. Схватившись за сердце, старуха едва нащупала позади себя лавку, дабы присесть.
- Бабушка! Худо тебе?!
- Худо… ты… пошто мыслишь, что понесла? Быть этого не может никак…
- Отчего не может? – заалелась Малуша. – Случилось вот… ведь мы… мы…
- А оттого не может, внучка, что я тебя средством от тягости ужо с самого лета потчую! – проговорила бабка Светана.
Малуша переменилась в лице.
- А не испила я ни разу отвара этого, бабушка! Мыслишь, не ведала я, что ты задумала? Да я с травами-то не хуже тебя знакома! Я запах отвара этого еще с ранних лет помню. Девкой малой я была, а приходили к тебе бабы деревенские за подмогой. Ты им отвар-то на печку ставила, а я свой любопытный нос всюду совала, ежели ты не позабыла! Так вот, запах этот горький-горький я на всю жизнь запомнила! Ты всякое утро меня «во здравие» поить вздумала, а я и не пила его вовсе! Смекнула я сразу, что мыслишь не дозволить мне понести от Ведагора! Но я желаю, дабы наше дите родилось на свет, бабушка! И ты не сможешь мне этого запретить…
- Ох-ти! – всплеснула руками старуха. – Да нешто ты мыслишь, я ху́да тебе желала, девонька? Да я токмо о твоем благе-то и пекусь! Да, потчевала я тебя средством от тягости! Да токмо потому, дабы сама ты после не пожалела о содеянном! Куды с дитем на руках денешься? Что люди-то скажут, а?! Ты вот об этом, Малуша, не мыслила, а я чего токмо не передумала долгими вечерами!
- Ах, бабушка! – сверкнула взглядом Малуша. – Сделанного не воротишь! Я сама этого желаю – желаю сына от лю́бого родить!
- Да ежели б он хоть человеком был… - всхлипнула бабка Светана. – Ежели бы простым парнем… народится у тебя сын чародея, и какова судьба его ждет – никто не ведает! Трудный это путь, страшный… да наверняка ли ты понесла? Авось, почудилось тебе…
- Довольно пужать меня, бабушка! – решительно возразила Малуша. – Коли сомневаешься, проведи обряд особый, и узреешь истину! Неси сюда свое блюдо…
Кряхтя и охая, старуха принесла блюдо, и они с Малушей провели обряд. Бледнея, бабка Светана зажала рот рукой.
- Пути назад нет, бабушка… - прошептала девка. – Новая жизнь во мне зародилась, и я стану оберегать ее, покуда достанет сил…
От сильного раската грома обе вздрогнули: поздняя гроза надвигалась на деревню. Бревенчатые стены избы задрожали, и травница перекрестилась, медленно поднялась с лавки.
- Сейчас отвар тебе состряпаю особый, дабы силы подкрепить… ты полежи, полежи покамест… - задумчиво проговорила она.
Малуша некоторое время сидела возле стола, а затем встала, прошла в свой уголок и тихонько устроилась на лежанке. Вскоре девичье дыхание выровнялось, и она уснула. Бабка Светана то и дело кидала на внучку опасливые взгляды. Когда она смекнула, что Малуша заснула, то смахнула набежавшую слезу и прошептала:
- Прости меня, Господи… прости за то, что собираюсь сделать… мой это будет грех, мой... но выбора иного нету…
____________________________
*Рыжечник – грибной пирог с начинкой из свежих рыжиков.
**Ирный корень – или аир болотный, лекарственное растение, использующееся на Руси в народной медицине (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 19. Тревоги)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true