Я положила на стол перед Андреем список: картошка, мясо, салаты, пирог, закуски. Двадцать четыре позиции. Три дня готовки.
— Твоя мама, твоя сестра, твой брат с семьёй. Восемь человек. В субботу. Ты их позвал?
Он кивнул, не отрывая глаза от телефона.
— Тогда ты и готовь.
Андрей поднял голову. На лице — искреннее недоумение, будто я предложила ему родить ребёнка.
— Лен, ну ты же всегда...
— Всегда. Пять лет всегда. Знаешь, сколько раз за эти пять лет твоя мама сказала спасибо? Ни разу. Зато три раза сказала, что пирог суховат. Один раз — что у её подруги невестка лучше готовит. И каждый раз уходила, оставив на столе грязную посуду, потому что «хозяйка сама разберётся».
Я села напротив. Руки не дрожали — это было главное. Дрожали бы год назад, полгода назад. Сейчас — спокойствие, почти холодное.
— Я не против гостей. Я против того, что ты приглашаешь, а я три дня стою у плиты, потом мою посуду до полуночи, а потом слушаю, что салат пересолен.
— Мама просто... она такая. Ну, придирчивая.
— Придирчивая — это когда человек замечает детали. А твоя мама просто не видит во мне человека. Для неё я — прислуга, которая недостаточно хорошо справляется.
Андрей молчал. Этим молчанием он всегда защищался — не спорил, не соглашался, просто ждал, когда я устану говорить.
— Значит, так, — я встала. — Суббота — твоя. Ты идёшь в магазин, ты готовишь, ты накрываешь на стол, ты развлекаешь гостей. Я буду в спальне. С книжкой.
— Лена, это же моя семья...
— Вот именно.
До субботы он надеялся, что я сдамся. Я видела это по тому, как он поглядывал на меня по утрам, ждал, когда я начну составлять меню, доставать кастрюли. В пятницу вечером он всё-таки пошёл в магазин. Вернулся с двумя пакетами — купил готовый салат оливье, курицу-гриль, нарезку, торт.
— Нормально же, — сказал он, выкладывая покупки на стол. — Не обязательно всё самой делать.
— Конечно, — я кивнула. — Твоей маме точно понравится магазинный оливье.
Лицо у него стало серым.
Утром в субботу я проснулась от звука — Андрей на кухне пытался что-то жарить. Запах горелого масла просочился в спальню. Я натянула одеяло на голову и открыла книгу. Читать не получалось, но лежать и слушать, как он ругается вполголоса, было странно приятно.
В два часа приехали гости. Я слышала голоса в прихожей — звонкий голос свекрови, басовитый братнин, детский визг племянников. Слышала, как Андрей суетливо зовёт всех на кухню, говорит что-то про стол.
Через десять минут он открыл дверь в спальню.
— Лен, ну выйди хоть поздороваться.
— Я плохо себя чувствую, — сказала я, не поднимая глаз от книги. — Передай всем привет.
Он постоял, потом закрыл дверь. Тихо, почти осторожно.
Дальше я слушала. Это было похоже на радиоспектакль — голоса без картинки. Свекровь спрашивала, где я. Андрей что-то бормотал невнятное. Потом она, громче: «Что это за оливье? Из магазина? Андрюша, ты серьёзно?» Сестра его, Ирка, смеялась: «Ну ты даёшь, братик. Гостей позвал и магазинной едой кормишь».
Я ждала, что он скажет правду. Что скажет: это я готовил, потому что Лена устала быть вашей бесплатной поварихой. Что вы пять лет ни разу не сказали ей спасибо. Что она человек, а не кухонный комбайн.
Но он молчал.
Через полчаса снова открылась дверь. Свекровь. Она вошла без стука, села на край кровати.
— Леночка, что случилось? Андрей говорит, ты заболела.
Я отложила книгу.
— Не заболела. Просто решила, что если Андрей приглашает гостей, он сам может о них позаботиться.
Она смотрела на меня так, будто я говорила на китайском.
— Но ты же... хозяйка.
— Я жена. Не прислуга.
— Леночка, ну что ты говоришь. Какая прислуга. Просто женщина должна... ну, ты понимаешь. Создавать уют, встречать гостей. Это нормально.
— Нормально — это когда муж хотя бы спрашивает, удобно ли мне. Нормально — это когда гости говорят спасибо, а не критикуют каждое блюдо. Нормально — это когда я не единственная, кто убирает со стола.
Свекровь поджала губы. Встала.
— Ну, как знаешь. Но Андрюша у меня добрый, домашний мальчик. Не приучен ко всему этому. Ему тяжело.
— Мне тоже тяжело, — сказала я. — Но об этом почему-то никто не думает.
Она вышла. Я слышала, как она на кухне говорит Андрею что-то быстрое, возмущённое. Он отвечал тихо, я не разбирала слов.
Гости уехали в шесть вечера. Раньше обычного. Я вышла из спальни, когда за последней машиной захлопнулась дверь подъезда.
На кухне было тихо. Андрей сидел за столом, перед ним — гора немытых тарелок, салатники с остатками еды, жирные пятна на скатерти. Он смотрел в окно.
— Мама сказала, что ты меня не уважаешь, — произнёс он, не оборачиваясь.
— А ты? — я прислонилась к дверному косяку. — Ты меня уважаешь?
Он обернулся. Лицо усталое, растерянное.
— Я не знал, что тебе так тяжело. Ты же никогда не говорила.
— Говорила. Ты не слышал. Или не хотел слышать.
Он молчал. Потом встал, начал собирать тарелки. Медленно, неловко — человек, который не привык это делать.
— Мама обиделась, — сказал он, ставя тарелки в раковину. — Сестра тоже. Сказали, что больше не придут.
— И что ты ответил?
Он помолчал.
— Ничего. Я не знал, что сказать.
Я подошла, взяла губку, начала мыть посуду рядом с ним. Мы стояли плечом к плечу — он вытирал, я мыла. Как-то странно синхронно, будто репетировали это годами.
— Я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и ими, — сказала я, глядя на мыльную пену. — Я хочу, чтобы ты просто видел меня. Не как функцию. Как человека.
— Вижу, — тихо ответил он. — Теперь вижу.
Мы домыли посуду в молчании. Потом он заварил чай, мы сели за чистый стол. В квартире пахло средством для мытья посуды и чем-то ещё — может, просто тишиной после долгого шума.
— Они правда больше не придут? — спросила я.
— Не знаю, — Андрей пожал плечами. — Может, и к лучшему. Пока не придут.
Он посмотрел на меня. Впервые за этот день — по-настоящему посмотрел, не мимо, не сквозь.
— Прости. Я правда не понимал.
Я кивнула. Прощение — это не всегда слова. Иногда это просто решение остаться и посмотреть, что будет дальше.
Чай остыл в чашках. За окном темнело. Андрей взял мою руку через стол — неуверенно, осторожно, как будто боялся, что я уберу. Я не убрала.
Что-то изменилось. Не всё, не сразу. Но что-то — точно.