В 1943 году Клаусу Фритцше было всего 20 лет, когда война, словно хищная птица, подхватила его и швырнула в самое пекло. Он служил летчиком-радистом. И в первом же вылете их самолет, прошитый огнем, камнем рухнул на чужую землю. Так для немецкого юноши начался плен, растянувшийся на долгих шесть лет.
Но прошло полвека, и бывший узник взялся за перо. То, что он написал, — не просто мемуары. Читать эти страницы — словно прикоснуться к живому, трепетному сердцу, которое, пройдя через горнило испытаний, не ожесточилось. Самое удивительное: Фритцше писал на русском языке, и на таком чистом и великолепном, что невольно забываешь, что автор — иностранец. Он с удивительной честностью рассказывает о том, как выживали в плену: о голоде, холоде и тоске по дому. Но с еще большей теплотой он вспоминает другое — милосердие простых русских женщин, их тихую доброту, хлеб, отломленный для пленного, и ласку, которую они дарили тем, кто пришел на их землю с войной.
Каждая строчка этих воспоминаний пробирает до дрожи, но есть одна история, которая врезается в душу особенно глубоко и остается там навсегда...
Зарубка на сердце
Однажды ко мне подошел товарищ из нашей бригады. Тот самый цех с вредным производством. Лицо его опухло, он мучился от зубной боли так, что не мог больше терпеть. Я к тому времени уже немного говорил по-русски, и он попросил меня пойти с ним в поликлинику, помочь объяснить врачу, что случилось.
Мы отправились вдвоем. В регистратуре сидела медсестра. Я начал говорить, старательно подбирая слова, объяснил, что перед ней рабочий вредного цеха и что зубная боль совсем замучила человека. Она слушала молча, но внимательно, искоса поглядывая на распухшую щеку моего спутника. А я, пока говорил, не мог отделаться от одной мысли, которая сверлила мозг. Я смотрел на эту русскую женщину и думал: что же сейчас творится у нее в душе? Перед ней стоят два немца. Военнопленные. Те, кто считаются врагами. Те, чьи самолеты бомбили ее землю.
Я представил другое. Представил, как бы поступили у нас в Германии, окажись на ее месте немецкая медсестра, а перед ней двое русских пленных. Ответ пришел сразу, четкий и горький. Их бы выставили вон. Не задумываясь. Просто вытолкали бы за дверь, и никто бы слова не сказал.
И оттого то, что случилось дальше, показалось мне настоящим чудом. Медсестра, не говоря ни слова, выписала медицинскую карточку. Спокойно, будто это было в порядке вещей, она взяла карточку, вышла из-за стойки и сама проводила нас по коридору. Остановилась возле двери стоматолога, показала на скамейку, где мы должны были ждать очереди, и жестом пригласила присесть. Потом занесла карточку в кабинет, коротко кивнула нам и вернулась к себе.
Но на этом мое удивление не закончилось. То, что ждало меня впереди, поразило еще сильнее.
Ещё одно чудо
В коридоре перед кабинетом было тесно. Скамейки, что стояли вдоль стен, не могли вместить и половины людей. Кто-то сидел, привалившись к стене, кто-то просто стоял, прислонившись спиной к холодной краске. Все ждали своей очереди, и по виду этих людей я понимал, что ждать нам придется долго.
Но тут случилось то, что я не мог представить даже в самых смелых мыслях. Дверь кабинета приоткрылась, и выглянула сама врач. Молодая женщина с внимательными глазами. Она посмотрела вдоль коридора, увидела нас и жестом поманила заходить. Без очереди. Мимо всех этих людей, которые ждали дольше. Я переглянулся с товарищем, и мы, будто во сне, шагнули внутрь.
В кабинете было светло и чисто. Пока врач осматривала больной зуб и принималась за лечение, мне предложили сесть рядом. И тут начался разговор. Врач говорила со мной так просто, так легко, будто мы были старыми знакомыми. Она расспрашивала о том, откуда я родом, как оказался здесь, что будет после войны. В ее голосе не было ни капли притворства или жалости, только искреннее человеческое любопытство и участие. А я, забыв на время о своем положении пленного, отвечал ей и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что я считал навсегда замерзшим. Беседовать с ней было удивительно приятно, даже когда речь заходила о моей несладкой судьбе.
Ну и здесь мои удивления не закончились.
Третье чудо
Когда лечение моего товарища подошло к концу, врач вдруг посмотрела на меня и сказала твердо, не допуская возражений:
— Теперь вы садитесь. Посмотрим, какие у вас зубки.
Я опешил. Растерянно начал объяснять, что у меня ничего не болит, что я вообще не из вредного цеха, что я просто пришел помочь товарищу. Но она словно не слышала моих слов.
— Садитесь! — повторила она, и в голосе ее прозвучала такая настойчивость, что я не посмел ослушаться.
Я сел в кресло, открыл рот, а она заглянула внутрь, и лицо ее сразу стало серьезным.
— У вас цинга, — сказала она коротко. — Если не лечить, скоро останетесь без зубов.
Я даже не нашелся что ответить. А она уже взяла ватку, смочила ее какой-то жидкостью и начала осторожно обрабатывать мои уже распухшие десны. Каждое прикосновение было бережным, будто она боялась сделать мне больно. Потом она дала нам с товарищем по аскорбинке, велела рассасывать медленно и на прощание сказала, чтобы мы пришли через день.
Мы вышли в коридор. И тут меня накрыло страхом. Я представил, сколько людей ждало своей очереди, сколько сидело и стояло вдоль стен, пока мы, двое пленных немцев, сидели в теплом кабинете. Сейчас на нас обрушится их гнев. Сейчас закричат, заругаются, погонят прочь.
Я поднял глаза. Вдоль стен все так же сидели и стояли люди. Кто-то смотрел на нас, кто-то отвернулся к окну. Но в их взглядах не было злости. Не было ненависти. Никто не крикнул вслед обидного слова. А некоторые даже смотрели с каким-то странным, теплым участием. Это было третье чудо за один день. И, пожалуй, самое необъяснимое.
Она спасла зубы не только мне. Потом по ее просьбе я водил к ней многих товарищей. И никто в поликлинике ни разу не спросил, из какого мы цеха. Нас принимали всегда.
В один из дней я осмелился спросить:
— Почему вы нам помогаете? Так бескорыстно. Мы же пленные.
Она помолчала немного, собираясь с мыслями, а потом тихо заговорила:
— Мой брат. Он тоже попал в плен. Только к вашим, в немецкий. Его отправили в лагерь, но он бежал. Поймали, конечно. И отправили туда, откуда уже не возвращаются. В Дахау.
Я вздрогнул. Дахау. Это слово мы, немцы, знали слишком хорошо. Это был приговор.
— Ему снова удалось бежать, — продолжала она. — Но вы же понимаете: убежать из лагеря это полдела. Надо еще уйти от погони, надо где-то спрятаться, надо выжить. Он был совсем обессиленный, голодный, замерзал где-то в горах на юге Германии. И там его нашли.
Она остановилась, и в глазах ее появилась теплота.
— Нашла немецкая семья. Простые крестьяне. Они могли пройти мимо. Могли донести властям. Но они не сделали ни того, ни другого. Они спрятали его. Кормили. Укрывали от фашистов. Рисковали собой, своими детьми, своим домом. И продержали его у себя до тех пор, пока не пришли американцы.
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Брат вернулся домой. Живой. Здоровый. Благодаря им. А теперь скажите: как я могла поступить иначе? Как я могла не помочь вам, когда кто-то когда-то помог моему брату?
Я стоял и молчал. Слова закончились. Внутри бушевало что-то такое, чему нет названия. Эта женщина не просто лечила зубы военнопленным. Она возвращала долг. Долг, который она не была должна. Но который взяла на себя, потому что иначе не могла. Потому что добро, однажды пущенное по свету, всегда находит дорогу обратно.
Имя на всю жизнь
Прошло более полувека. Целая жизнь. Время стерло из памяти многое: лица, события, имена.
Но только не ее имя. Оно осталось со мной навсегда. Эту историю я часто рассказываю своим детям, внукам, друзьям. Всякий раз, когда говорю о ней, чувствую то же тепло, что и тогда, в том далеком больничном коридоре.
И я точно знаю: мои товарищи, те, кто выжил в плену и вернулся домой, тоже помнят ее. Они унесли это имя через всю свою жизнь. Потому что есть люди, которых забыть невозможно.