Ирина остановилась у двери с ключами в руке. Внутри гремело — кто-то двигал мебель, кто-то смеялся. Она вошла и увидела свекровь, стоящую посреди гостиной с рулеткой в руках.
— А, Ирочка! — Галина Петровна обернулась с улыбкой. — Вот и хорошо, что ты пришла. Мы тут с Серёжей обмеряли комнаты. Надо же понимать, сколько обоев брать.
Сергей сидел на подоконнике, уткнувшись в телефон. Даже не поднял глаз.
— Какие обои? — Ирина поставила сумки на пол. — О чём вы?
— Ну как же, дорогая. Ремонт пора делать, видишь сама — батареи текут, обои отваливаются. Я вот прикинула: на всё уйдёт тысяч триста, может, чуть больше. Зато потом заживём!
В голове у Ирины что-то щёлкнуло. Она медленно сняла куртку.
— Мама, — она посмотрела на Сергея, — объясни матери, что это наша квартира. Мы с тобой её покупали.
Свекровь засмеялась — так легко, будто Ирина сказала что-то милое и наивное.
— Деточка, какая ваша? Квартира оформлена на меня. Я собственник. Вот документы, если хочешь, покажу.
Ирина почувствовала, как холод разливается по спине. Она обернулась к мужу:
— Серёжа?
Он наконец оторвался от телефона, но смотрел куда-то в сторону.
— Ну... Мама помогала с первым взносом. Мы же договаривались, что так проще, помнишь?
Она не помнила. Она помнила, как четыре года назад они вместе ходили по агентствам, как она рассчитывала бюджет, как вкладывала свои накопления — двести тысяч, все до копейки. Она помнила, как расписывалась в договоре о покупке, как радовалась, что наконец-то у них будет своё жильё. Но не помнила ни одного разговора о том, что собственником станет Галина Петровна.
— Когда мы договаривались? — спросила она тихо.
— Ирин, ну не устраивай сцен. — Сергей встал, засунул руки в карманы. — Всё равно же мы тут живём. Какая разница, на кого оформлено?
— Разница есть. — Она говорила медленно, будто разжёвывала каждое слово. — Я вложила в эту квартиру все свои деньги.
— Ну и что? — Галина Петровна положила рулетку на стол. — Мы тоже вложили. Даже больше, между прочим. А ты что, теперь выкупать у меня собираешься?
Ирина посмотрела на неё. На этот пухлый подбородок, на руки с яркими кольцами, на довольную улыбку. Посмотрела на мужа — он стоял, сгорбившись, и изучал носок своего кроссовка.
— Понятно, — сказала она. — Раз квартира записана на вас, Галина Петровна, пусть вы и делаете ремонт. Своими силами и на свои деньги.
Свекровь моргнула.
— То есть как это?
— Так и есть. Я не буду вкладываться в чужую недвижимость. Логично же?
— Ирочка, ты что, с ума сошла? — Галина Петровна шагнула к ней. — Мы же семья!
— Семья. — Ирина кивнула. — Только вот в документах я почему-то не фигурирую.
Она подняла сумки и пошла в спальню. Закрыла дверь, села на кровать. Руки дрожали. Она вспомнила, как год назад просила Сергея показать ей документы на квартиру — хотела уточнить что-то для страховки. Он отмахнулся: «Зачем тебе, они у мамы в сейфе, всё в порядке». Она поверила. Потому что он муж, потому что они вместе.
А теперь сидела в спальне чужой квартиры, в которую вложила последние деньги.
Вечером Сергей постучал к ней.
— Ир, ну ты чего? Мама обиделась.
— Пусть обижается.
— Она правда хотела помочь. С оформлением, со всем. Ты же знаешь, как она переживает за нас.
Ирина открыла дверь. Посмотрела на него — на знакомое лицо, на мягкую линию рта, на эти вечно виноватые глаза.
— Серёж, ты хоть раз спросил, чего хочу я?
Он растерялся.
— Ну... Ты же хотела квартиру. Вот она.
— Я хотела нашу квартиру. Не мамину.
— Да какая разница!
— Разница в том, — она говорила спокойно, хотя внутри всё кипело, — что я теперь гость в этих стенах. Разница в том, что твоя мать может в любой момент выставить меня за дверь. Разница в том, что ты даже не подумал спросить моего мнения, прежде чем записывать квартиру на неё.
— Мама не выставит тебя. Ты преувеличиваешь.
— Может, и преувеличиваю. — Ирина взяла со стола телефон. — Но раз это её квартира, пусть она и занимается ремонтом. Я умываю руки.
На следующий день она открыла отдельный счёт в банке. Перевела туда всю зарплату. Сергей заметил через неделю, когда попросил скинуть денег на продукты.
— У меня сейчас нет, — сказала она.
— Как нет? Тебе же на прошлой неделе зарплату перечислили.
— Перечислили. Но это мои деньги. На мою жизнь.
— Ирин, мы же семья. Мы всегда складывались.
— Складывались на общую квартиру, — поправила она. — Которая оказалась не общей. Так что теперь каждый сам за себя.
Он попытался спорить, но она была непреклонна. Галина Петровна приходила, пыталась давить, взывала к совести, к родственным чувствам. Ирина слушала молча и повторяла одно: «Это ваша квартира. Вы и решайте».
Ремонт так и не начался. Свекровь ждала, что Ирина сдастся, но та продолжала жить своей жизнью: ходила на работу, откладывала деньги, по вечерам искала в интернете варианты съёмного жилья. Маленькие однушки на окраине, студии в старых домах — всё, что могла себе позволить.
Однажды вечером Сергей сел напротив неё на кухне.
— Ир, давай поговорим нормально.
— Давай.
— Мама готова переоформить квартиру. На нас двоих.
Ирина подняла глаза от чашки.
— Почему вдруг?
Он помялся.
— Ну... Она поняла, что ты серьёзно. И что без тебя нам не потянуть ремонт.
— То есть дело в деньгах.
— Не только. Она правда не думала, что ты так воспримешь.
Ирина покачала головой. Поставила чашку на стол.
— Знаешь, Серёж, я тоже не думала, что ты способен на такое. Что ты можешь четыре года молчать о том, что квартира оформлена на твою мать. Что ты будешь стоять в сторонке, пока она мне объясняет, кто тут хозяин.
— Я не хотел конфликта, — пробормотал он.
— Ты никогда не хочешь конфликта. Поэтому всегда выбираешь маму, а не меня.
Она встала, ополоснула чашку. За окном горели фонари, машины шуршали по мокрому асфальту. В соседней квартире кто-то играл на пианино — неумело, но старательно.
— Я съеду, — сказала она. — Нашла вариант, подписываю договор в понедельник.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Но мама же согласна переоформить!
— Серёж, — она обернулась, — дело не в квартире. Дело в том, что ты соврал мне. Четыре года соврал. Молчанием, но соврал. И я больше не могу тебе доверять.
Он сидел, сжимая кулаки, и она вдруг увидела в нём маленького мальчика, который прячется за мамину юбку. Ей стало почти жалко его. Почти.
Она съехала через две недели. Сняла крошечную студию на четвёртом этаже без лифта. Обои там были страшные, советские, в выцветших розах, зато окна выходили во двор, где росла старая липа. По утрам Ирина пила кофе у подоконника и смотрела, как в ветвях возятся воробьи.
Сергей звонил, просил вернуться. Говорил, что всё изменится, что он поговорил с матерью, что теперь они будут жить отдельно. Ирина слушала и не верила. Она знала: ничего не изменится. Галина Петровна так и останется главной в их жизни, а Сергей так и будет выбирать путь наименьшего сопротивления.
Иногда она думала: а может, зря? Может, надо было бороться, требовать, скандалить? Но потом вспоминала его лицо в тот вечер, когда свекровь размахивала рулеткой, — отстранённое, равнодушное. И понимала: бороться не за что. Человек, который любит, не прячет за спиной матери документы на квартиру. Не молчит четыре года. Не ждёт, пока ты сам всё узнаешь.
Через полгода ей позвонила Галина Петровна.
— Ирочка, ну сколько можно дуться? Серёжа совсем извёлся.
— Я не дуюсь, — ответила Ирина. — Я просто живу своей жизнью.
— Но вы же были семьёй!
— Были, — согласилась она и положила трубку.
А потом заварила чай, села у окна и долго смотрела на липу. Листья на ней уже желтели — скоро осень. Ирина подумала, что хорошо бы купить плед, тёплый, шерстяной. И ещё — записаться на курсы английского, которые всё откладывала. Времени теперь было достаточно. И денег тоже — она больше не вкладывала их в чужие стены.