Нотариус положил передо мной папку и отвернулся к окну, словно не хотел видеть моё лицо.
— Ваш отец составил завещание за три месяца до смерти. Всё имущество — квартира, дача, сбережения — переходит вашему брату Кириллу. Вам — ничего.
Я сидела и смотрела на синюю обложку папки. На ней чернильной ручкой было выведено: «Последняя воля Петра Ивановича Соколова».
— Там есть приписка, — нотариус всё ещё не поворачивался. — Хотите, я зачитаю?
Я кивнула, хотя он не видел.
— «Дочери Анне не оставляю ничего. Она выбрала свой путь вопреки моей воле и должна идти по нему сама».
Кирилл стоял у двери. Он пришёл на оглашение завещания в новом костюме — тёмно-сером, дорогом. Не посмотрел на меня ни разу.
Отец умер от инфаркта в январе. Я узнала об этом через два дня — Кирилл прислал смс: «Папы нет. Похороны в субботу». Я приехала. Стояла у гроба, держала маму за руку. Она плакала беззвучно, а Кирилл принимал соболезнования и распоряжался поминками, как хозяин.
Моё «непослушание» случилось четыре года назад. Я отказалась выйти замуж за Виктора Семёныча — пятидесятилетнего компаньона отца по бизнесу. Папа назвал это выгодным союзом. Я назвала это своей жизнью. Мы поругались. Он сказал: «Тогда живи как знаешь, но помощи от меня не жди». Я ответила: «Не надо». И ушла.
Снимала однушку на окраине, работала в туристическом агентстве. Отец не звонил. Я тоже. Мама иногда приезжала тайком, привозила пироги и деньги в конверте, которые я не брала. Она садилась на мой потёртый диван и шептала: «Ну помирись с ним, Анечка. Он же отец». Я наливала ей чай и молчала.
После нотариуса я шла по мартовским лужам и думала, что четыре года молчания стоили квартиры в центре и трёхсот тысяч на счёте. Дорого. Но не жалко.
Мама позвонила вечером.
— Аня, приезжай. Мне нужно тебе кое-что отдать.
Она открыла дверь в халате — постаревшая, осунувшаяся. За два месяца после похорон она словно ссохлась.
— Кирилл на даче, разбирает вещи, — она провела меня на кухню. — Садись.
Я села. Мама достала из шкафчика жестяную коробку из-под датского печенья — ту самую, в которой в детстве хранила пуговицы и нитки.
— Это он велел мне отдать тебе. Перед смертью. Сказал: «Если я не успею, отдай сама».
Внутри лежал конверт. Почерк отца — угловатый, жёсткий.
«Анна. Если ты читаешь это, значит, я не нашёл в себе сил сказать при жизни. Прости.
Четыре года назад, когда ты ушла, я думал, ты вернёшься через неделю. Через месяц. Но ты не вернулась. И я понял, что ты — единственная в этой семье, кто не боится жить по-своему.
Кирилл всегда был удобным сыном. Он делал, что я скажу. Женился на той, на кого я указал. Пошёл работать в мою фирму. Но он слабый, Аня. Он не выживет без подпорок.
Я оставил ему всё в завещании, потому что иначе он пропадёт. Ты — выживешь. Ты уже доказала.
Но я хочу, чтобы ты знала правду. Фирма — банкрот. Я влез в долги два года назад, пытался спасти бизнес, не вышло. Квартира в залоге у банка. Дача — тоже. Через полгода всё заберут. Кирилл не знает. Твоя мать не знает.
Я оставил Кириллу руины. А тебе — свободу от этого кошмара.
Прости меня, если сможешь. Я любил вас обеих по-своему. Просто не умел это показывать.
Отец».
Я сидела и смотрела на строчки. Мама плакала, уткнувшись в ладони.
— Я нашла это письмо в его столе неделю назад, — всхлипнула она. — Там ещё документы были. Всё правда, Аня. Банк уже прислал уведомление. Кирилл узнает со дня на день.
Я сложила письмо обратно в конверт.
— Мама, а ты куда?
Она подняла на меня красные глаза.
— Квартира не моя. Оформлена на отца. Кирилл говорит, что я могу пожить у него, пока не решим вопрос с банком.
— Поживёшь у меня, — я взяла её за руку. — Диван раскладывается. Вдвоём как-нибудь.
Она сжала мои пальцы.
На следующий день Кирилл позвонил. Кричал в трубку, что я всё знала, что подстроила, что отец сошёл с ума под конец. Я слушала и смотрела в окно. За стеклом качались голые ветки тополей.
— Кирилл, я ничего не знала, — сказала я, когда он выдохся. — И ничего не хочу от того, что осталось. Но маму заберу к себе.
Он повесил трубку.
Мама переехала ко мне через неделю. Принесла два чемодана и коробку с фотографиями. Вечером мы сидели на кухне, пили чай, и она вдруг спросила:
— Аня, а ты не жалеешь? Что отказалась тогда?
Я посмотрела на неё. На усталое лицо, на руки, искалеченные домашней работой, на глаза, в которых только сейчас начинало что-то проясняться.
— Нет, мам. Не жалею.
Она кивнула и улыбнулась — впервые за много недель.
— Я тоже не жалею. Что ты отказалась.
Квартиру и дачу банк забрал в июне. Кирилл продал остатки фирмы за копейки, снял однушку на другом конце города. Мы виделись с ним один раз — случайно, в торговом центре. Он шёл мимо, опустив голову, и не заметил нас.
Мама устроилась работать в библиотеку. Говорит, там тихо и пахнет бумагой — как в детстве. Я получила повышение. Мы копим на двушку — не скоро, но копим.
Письмо отца я храню в той же жестяной коробке. Иногда перечитываю. Не знаю, простила ли я его. Но понимаю теперь: он дал мне не наследство. Он дал мне право не быть должной.
И это, наверное, дороже любой квартиры.