Я увидела машины ещё у калитки. Три иномарки, припаркованные как попало, одна — прямо на грядке с клубникой. Сердце ёкнуло, но я решила, что ошиблась адресом. Хотя нет, это точно наша дача. Та самая, которую мы с Андреем купили на двоих пять лет назад, вложили в неё все накопления и каждые выходные.
Ключ провернулся в замке легко — слишком легко. Дверь была не заперта.
Из дома несло шашлыком и чужими духами. В прихожей громоздились пакеты из дорогого гастронома, на вешалке — чужие куртки. Я прошла на веранду и замерла.
За столом сидело человек десять. Моя бывшая свекровь Галина Петровна во главе, в моём любимом плетёном кресле, которое я возила из города на крыше машины. Рядом — её сестра, какие-то незнакомые женщины, мужчина с бородой. На столе — моя скатерть, та самая, льняная, которую я купила в Суздале. На ней — нарезки, салаты в моих мисках, бутылки.
— Лена? — Галина Петровна подняла голову, и я не увидела ни тени смущения. — А, это ты. Мы тут небольшой праздник устроили, день рождения у Людочки.
Людочка, полная женщина в ярко-розовой кофте, помахала мне рукой с вилкой.
— Здравствуйте, — выдавила я. — Галина Петровна, а как вы...
— Ключи у меня остались, — она отмахнулась, как от мухи. — Ещё когда вы с Андрюшей жили вместе. Я же мать, мне положено иметь ключи от дома сына.
— Это не дом вашего сына. Это моя дача.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неприлично глупое.
— Деточка, не смеши. Половина этого дома — Андрюшина. А Андрюша — мой сын. Значит, и моя половина тоже.
Я оглядела веранду. Они успели не только накрыть стол, но и переставить мебель. Мой торшер стоял в углу, его абажур был надорван. На подоконнике — пепельница, полная окурков. Я бросила курить три года назад и пепельниц в доме не держала.
— Вы курили в доме?
— Ой, ну что ты прицепилась, — Галина Петровна наполнила бокалы. — Форточку открыли, всё выветрится. Присаживайся, раз пришла. Или у тебя дела?
У меня действительно были дела. Я приехала, чтобы забрать вещи перед продажей дачи. Мы с Андреем наконец договорились — он выкупает мою половину. Деньги нужны были мне позарез: съём жилья съедал половину зарплаты, а на первый взнос по ипотеке не хватало совсем чуть-чуть.
— Галина Петровна, нам нужно поговорить. Наедине.
— Говори при всех, мы свои.
Я посмотрела на "своих". Они жевали, переглядывались, кто-то хихикнул. Людочка в розовом залпом допила бокал.
— Хорошо. Андрей выкупает у меня дачу. Через неделю подписываем документы. После этого ключи останутся только у него.
Галина Петровна поставила бокал. Лицо её не изменилось, но что-то в глазах стало жёстче.
— Ничего он у тебя не выкупает.
— Простите?
— Я сказала: ничего он не выкупает. Это наш семейный дом. Андрюша здесь вырос, каждое лето проводил у нас в деревне неподалёку. Это его корни. А ты — просто бывшая жена. Временная. Он найдёт себе нормальную женщину, заведёт детей, и им понадобится эта дача.
Я почувствовала, как холодеет спина.
— У нас договор. Нотариально заверенный. Половина дачи — моя, я вложила в неё свои деньги.
— Твои деньги, — она усмехнулась. — Андрюша мне всё рассказал. Ты работала, да. Но кто водил машину, когда вы возили стройматериалы? Кто чинил крышу? Кто копал колодец? Мужская работа стоит дороже. Ты просто не понимаешь, как это считается.
Людочка одобрительно закивала. Мужчина с бородой налил себе ещё.
Я вспомнила те выходные. Как я штукатурила стены, пока Андрей сидел с пивом, потому что у него "спина болит". Как я одна красила забор, потому что ему "некогда, на работе завал". Как я платила за электрика, сантехника, за каждый мешок цемента — пополам, строго пополам, потому что мы так договорились.
— Я поеду к Андрею, — сказала я. — Разберёмся.
— Езжай, езжай, — Галина Петровна снова взялась за бокал. — Только он тебе то же самое скажет. Андрюша — мой сын. Он меня не предаст.
Я развернулась и пошла к выходу. В прихожей споткнулась об пакет — оттуда вывалились продукты. Дорогой сыр, хамон, упаковка креветок. Я подняла чек, который валялся рядом. Двенадцать тысяч рублей. Дата — сегодняшняя.
На кухне, проходя мимо, я заметила ещё одну деталь. На холодильнике висел магнит — маленькая Эйфелева башня. Я привезла его из Парижа, единственной моей заграничной поездки. Андрей тогда не поехал, сказал, что "Европа — это переоценённая помойка". Магнит я повесила здесь, на даче, как напоминание, что мир больше, чем этот участок и вечные разговоры о рассаде.
Теперь к Эйфелевой башне был прилеплен стикер с телефоном и надписью: "Галя, сантехник".
Я сняла магнит и сунула в карман.
Андрей не ответил на звонок. Не ответил и на второй. Я написала: "Твоя мать устроила банкет на нашей даче. Срочно перезвони". Прочитал мгновенно, но молчал.
Я села в машину и поехала к нему. Жил он теперь у Галины Петровны, в той самой квартире, где мы начинали нашу семейную жизнь. Три года под одной крышей со свекровью научили меня многому — например, тому, что бывают битвы, которые невозможно выиграть.
Дверь открыл сам Андрей. Небритый, в старой футболке. Пах перегаром.
— Я знаю, зачем ты, — сказал он, не пуская меня внутри. — Мама звонила.
— Быстро же.
— Лен, ну пойми. Это действительно наш семейный дом. Мама там отдыхает, ей нужно. У неё давление, сердце.
— У твоей мамы железное здоровье. И дача — моя. Наполовину моя.
Он потер лицо руками.
— Слушай, а давай так. Я не выкупаю твою долю. Мы просто... ну, оставим как есть. Ты же всё равно туда не ездишь.
— Мне нужны деньги, Андрей. Мы договаривались.
— Ну нет у меня денег! — он вспылил. — Понимаешь? Нет. Мама права, это несправедливо. Ты хочешь содрать с меня за дом, в который я вложил душу.
— Ты вложил три выходных и ящик пива.
Он шагнул вперёд, и я увидела в его глазах злость. Настоящую, без прикрас.
— Съезжай с дачи, Лена. Или я вызову полицию. Скажу, что ты незаконно проникла в чужой дом.
— В мой собственный дом?
— Докажи, что он твой.
Я развернулась и ушла, пока руки не задрожали. В машине достала телефон и набрала номер юриста, которая вела наш развод. Та ответила не сразу.
— Елена? Что-то случилось?
Я рассказала. Коротко, без эмоций. Юрист молчала, потом вздохнула.
— Формально они не имеют права находиться там без вашего согласия. Но выгонять их через полицию... это скандал, суд, время. Проще продать долю быстро, по сниженной цене, и забыть.
— А если он откажется?
— Тогда через суд. Месяцы, нервы, издержки. И всё это время они будут продолжать пользоваться дачей.
Я положила трубку и завела машину.
Вернулась на дачу уже в сумерках. Машины стояли на тех же местах, но музыка стихла. В окнах горел свет. Я прошла через калитку, поднялась на веранду. Стол был завален грязной посудой, на полу — пятна от вина. Галины Петровны не было, только её сестра дремала в кресле.
Я прошла в спальню. Мои вещи — книги, фотографии, коробка с письмами — всё стояло на месте. Я начала складывать их в сумку. Фотографию со дня покупки дачи — мы с Андреем на крыльце, счастливые, с ключами в руках — я порвала и выбросила.
В коробке нашлась ещё одна связка ключей. Запасная, о которой Андрей не знал. Я спрятала её в самый дальний карман сумки.
Когда выходила, на пороге столкнулась с Галиной Петровной. Она вышла из туалета, вытирая руки полотенцем. Моим полотенцем.
— Уходишь? — спросила она. — Правильно. Нечего тебе здесь делать.
Я посмотрела на неё. На её самодовольное лицо, на руки с золотыми кольцами, на дорогую блузку. И вдруг увидела усталость в уголках глаз, мелкую дрожь пальцев. Она боялась. Боялась, что Андрей выберет не её, боялась остаться одна, боялась, что её мир, где она главная, рассыплется.
Но это не делало её правой.
— Знаете что, Галина Петровна, — сказала я тихо. — Оставайтесь. Пользуйтесь. Только знайте: однажды и Андрей от вас устанет. И тогда вы останетесь совсем одна. В чужом доме, с чужой посудой и чужими воспоминаниями.
Она дёрнула плечом, но ничего не ответила.
Я ушла, не оглядываясь. Магнит с Эйфелевой башней лежал в кармане, острым краем впиваясь в ладонь. Завтра я позвоню юристу и запущу процесс принудительной продажи доли. Это будет долго и противно, но я пройду это.
А дачу — пусть забирают. Я построю себе другую жизнь. Без чужих ключей и чужих людей за моим столом.