В руке мужа возникла знакомая плеть, Анна вжала голову в плечи, в который раз подумалось: «Почему Маше почет и корона, а ей — упреки да плетка?» И тут же: «А Маша-то счастлива?»
Москва встречала январь 1648 года трескучими морозами и нервным гулом. В Кремле готовились к двум свадьбам сразу. Еще никогда старомосковская аристократия не видела такого дерзкого восхождения: дочери небогатого дворянина Ильи Милославского, которые еще вчера, по слухам, сами таскали грибы на продажу, вдруг становились царицей и женой всесильного временщика.
Тень «касимовской невесты»
Годом ранее, в 1647-м, семнадцатилетний царь Алексей Михайлович, прозванный впоследствии Тишайшим, горел от любви. На смотринах, куда свозили красавиц со всей Руси, он выбрал Евфимию Всеволожскую. Девушка с небесно-голубыми глазами, дочь касимовского помещика, была наречена невестой. Царь отправил ей платок и кольцо — знак нерушимого обручения.
Но для воспитателя царя и фактического правителя страны, боярина Бориса Ивановича Морозова, этот выбор стал ударом. Старый интриган, которому было уже под шестьдесят, не собирался делиться властью с новой родней государя.
По одной из версий, когда Евфимию впервые облачали в царские одежды, сенные девушки (по наущению Морозова) так туго стянули ей волосы, что бедная девушка, и без того взволнованная, упала в обморок прямо перед женихом. Тут же подоспел «придворный врач», констатировавший «падучую болезнь» (эпилепсию). Отца обвинили в сокрытии недуга, семью сослали, девицу опозорили.
Алексей Михайлович, узнав о ссылке любимой, несколько дней не прикасался к еде, понимал, что это интриги, но поделать ничего не мог — механизм придворной машины уже сломал судьбу его первой любви. Морозову пришлось отвлекать царя от мрачных мыслей охотой на медведей, постепенно подсовывая ему новый «товар».
Случай в соборе
«Товаром» стали две дочери морозовского подручного — Ильи Даниловича Милославского. Сам Милославский был фигурой неприметной, но услужливой, постоянно терся возле всесильного боярина, ища его покровительства.
— Борис Иванович, — шептал Милославский, поднося боярину заморское вино, — уж я ли тебе не слуга? Всё, что повелишь…
Морозов знал, что делал. Ему нужны были послушные родственники, которые будут обязаны ему всем. И он придумал гениальный ход.
Однажды в Успенском соборе Морозов «случайно» обратил внимание Алексея Михайловича на двух скромно одетых девушек. Это были Анна и Мария Милославские.
— Государь, — с легкой улыбкой заметил Морозов, указывая на девушек, — посмотри на этих голубиц. Дочери дворянина Милославского, человека честного и богобоязненного. У него все дочки хороши и плодовиты. Старшая, Ирина, стала Долгоруковой, Екатерина замужем за Волконским Федором, у обеих детки здоровенькие…
Старшая из девиц, Мария, была красива тихой иконописной красотой. Правда, ей шел 25-й год. По меркам XVII века это был возраст критический. Обычно к 17–18 годам вопрос с замужеством был решен. К 24 годам большинство боярынь уже имели по двое-трое детей.
Мария же всё еще жила в доме отца, и молва была безжалостна: «Перестарок, кому такая нужна? Сама в лесу грибы собирает, словно простая крестьянка, таскает на базар… Приданого нет, вот никто и не берет».
Младшая же, Анна, в свои неполные девятнадцать цвела алой розой. Смуглая, быстрая, с живым смехом и дерзким взглядом. Алексей Михайлович, чье сердце еще ныло по Евфимии, засмотрелся на девушек. Особенно привлекла его внимание младшая, он невольно задержал на ней взгляд.
Морозов, заметив, куда смотрит царь, понял: выбор сделан, но выбор этот был не совсем тем, на который он рассчитывал. Он хотел оставить Аннушку для себя.
Вечером того же дня состоялся разговор, решивший судьбу обеих сестер.
— Видел я сегодня дочерей твоего Милославского, Борис Иванович, — начал царь, теребя в руках четки. Голос его был задумчив. — Добрые девицы… Скромные.
Морозов, стоявший чуть поодаль, склонил голову, скрывая торжествующую усмешку.
— Истинно так, государь. Драгоценные камни в простой оправе. Мария — голубица чистая. Возраст её — не порок, а благословение. Молодые-то жены — огонь, им бы плясать да веселиться, а государю нужна опора, молитвенница. Она ж в летах разумных. Хозяйство знает, с детьми нянчиться умеет — племянников нянчила. А что про грибы болтают… Царица, которая не гнушается труда земного, — это ли не благодать для страны?
— А младшая? — вдруг спросил царь, и в глазах его мелькнул тот самый живой огонек, что пропал почти после истории с Всеволожской. — Которая рядом стояла? Анна, кажется?
Морозов внутренне напрягся, но внешне остался невозмутим.
— Анна? — переспросил он с легкой, едва уловимой ноткой пренебрежения. — Красою, государь, она, конечно, взяла. Пышет жаром, как печь. Но нравом — ветер в поле. Такая и мужа под каблук загонит. Царю нужна не жар-птица, а наседка, что цыплят — детей твоих будущих — высидит. Мария — вот твой выбор. К тому ж, — добавил он, понизив голос, — двадцать четыре года ей. В самом соку. Мудрая, степенная. Не то что молодые вертихвостки.
Царь вздохнул, принимая довод разума. Страсть была принесена в жертву государственной необходимости.
Две доли
В небогатых хоромах Милославских царило смятение. Илья Данилович, узнав о высочайшем внимании, метался между гордостью и страхом.
— Божья воля! Машенька, свет очей моих, слыхала? Царь-батюшка тебя выбрал!
Мария стояла бледная, как полотно, только на щеках горели два алых пятна. Анна же вскочила с лавки. Глаза её метали молнии.
— Машу? — Голос её дрожал от обиды. — Он на меня смотрел, я видела! Меня он должен был выбрать! Ему девятнадцать, мне девятнадцать — мы пара! Маша, Машенька, не ходи! Там любви не будет, муж твой станет иконы целовать, а не тебя!
— Молчи! — шикнул на неё отец, но в глазах его мелькнула тень сомнения. Действительно, младшая была ярче. — Ты, Анна, будешь боярыней. У меня Борис Иванович был. Разговор имел тайный.
Анна замерла, подняв на отца заплаканные глаза. Илья Данилович крякнул, прошел к столу, налил себе квасу, выпил залпом.
— Царю — Марию, а себе — тебя. — Отец развел руками. — Честь какая! И мечтать не мог!
Анна покачнулась, словно её ударили. Лицо её из пунцового стало мертвенно-бледным.
— Он же старик, ему шесть десятков годков отстучало, — прошептала она. — Он бабке моей в женихи годится! Батюшка, не губи! Всеволожских он сгноил, бедную девицу в Сибирь сослал, чтобы Маше дорогу расчистить! А теперь меня в клетку золотую посадит и запрёт! Не хочу! Лучше в монастырь!
— В монастырь? — голос отца стал жестким. — А я? А род наш? Думаешь, нам отказ простят? Скажешь «нет» — завтра же нас всех, как Всеволожских... И сестер с мужьями, да малыми детками, и меня, старика…
Мария шагнула вперед и обняла сестру.
— Анечка, — голос её был тих, как шелест листвы. — Прости меня. Если бы я могла… Если б можно было поменяться…
— Поменяться? — горько усмехнулась Анна, вырываясь из объятий. — Ты-то чего нос повесила? Тебе молодой царь достался! Тихий, ласковый! А мне — старый волк, у которого вместо сухарь плесневый!
Девушка рухнула на лавку, закрыв лицо руками. Через три дня в Успенском соборе объявили новую царскую невесту — Марию Ильиничну Милославскую. А еще через неделю в доме Милославских справляли другой сговор: боярина Морозова с Анной. Жених, седобородый и грузный, сидел за столом рядом с юной невестой. Гости пили за здравие, славили жениха, а кто-то из старых бояр шепнул соседу: «Старый молодую берет — добра не будет».
Свадьба без песен
Венчание Марии Ильиничны с царем состоялось 16 января 1648 года. Это был странный брак. Царский духовник, ревнитель благочестия, настоял на том, чтобы на торжестве не было «бесовских играний, песней студных, сопельных и трубного козлогласования». Вместо плясок и гусляров звучали духовные песнопения. Свадьба больше напоминала молебен.
Мария Ильинична вошла в царский терем тихо, но уверенно. Современники отмечали её благочестие и благотворительность. Она не просто родит Алексею Михайловичу 13 детей (включая будущих царей Федора и Ивана, а также правительницу Софью), но и станет настоящим ангелом-хранителем для многих. Именно она во время морового поветрия 1654 года организовывала госпитали и помогала страждущим.
Свадьба-сделка
Через десять дней, 26 января 1648 года, обвенчались Борис Иванович Морозов и Анна Ильинична Милославская. Разница в возрасте была чудовищной. Ему — около 58, ей — едва исполнилось 19.
Первая брачная ночь стала для Анны Ильиничны экзекуцией. Морозов не был жесток намеренно — он был стар. Его ласки, если их можно было так назвать, напоминали щупальца уставшего осьминога: тяжелые, липкие, бесстыдные. Анна лежала, вцепившись зубами в подушку, чтобы не закричать. А когда всё кончилось, Морозов, тяжело дыша, погладил её по голове и прошептал:
— Теперь ты моя, птичка. Спи.
Прошло несколько месяцев. Анна расцвела еще больше: тело просило жизни, любви, продолжения рода. Но живот её оставался плоским. С каждым месяцем Морозов мрачнел. Его мужская гордость, и без того подточенная годами, была уязвлена.
Англичанин Самуэль Коллинз, служивший царским врачом, оставили жуткое свидетельство:
— Он был старый, а она здоровая молодая; и вместо детей у них родилась ревность, которая произвела кожаную плеть в палец толщиной.
Вместо звонкого детского смеха в доме поселился страх.
Цена сестрицыной короны
Однажды вечером он вошёл в её светлицу без стука. Анна сидела у окна, глядя на закат, и по щеке её катилась слеза.
— О чем плачешь? — голос Морозова был вкрадчиво-ледяным. — О ком скучаешь? Может, о том англичанине, что вкруг дома нашего шастает?
— Оставь, Борис Иванович. С чего мне скучать? Я мужняя жена. — Анна вытерла слезу.
— Мужняя? — усмехнулся он. — А где же плод нашего супружества? Где сын? Или дочь? У сестры твоей, гляди, уже брюхо круглое, царице рожать скоро. А ты — пустая, как барабан.
Анна встала, гордо вскинув голову.
— Может, не во мне причина, Борис Иванович? Может, в тебе?
Глаза Морозова налились кровью. Он шагнул к ней, и в руке его, откуда ни возьмись, появилась плеть — та самая, «в палец толщиной», о которой позже напишет Коллинз.
— Я тебя из грязи вытащил, в боярыни вывел, родню твою с царем породнил, а ты мне такие речи? — шипел боярин.
Первый удар пришелся по спине. Анна вскрикнула, но не упала, только схватилась за край стола. Второй удар был сильнее. Анна рухнула на пол, свернувшись в клубок, но не молила о пощаде, только губы кусала.
— Или родишь мне наследника, или я из тебя всю душу вытрясу! — пообещал муж, тяжело дыша, и вышел из горницы, хлопнув дверью.
В доме было тихо, только где-то далеко выл февральский ветер, да в Кремле, в царских палатах, тихо молилась за Анну Мария, не ведая, каким адом обернулись для сестры её собственный царский титул и корона.
Анна Ильинична, несмотря на семейное несчастье, оставалась фигурой важной. Она была не просто женой боярина, а сестрой царицы. Её приходно-расходные книги, сохранившиеся в архивах, рассказывают о частых визитах «вверх» — в царские терема. Эти походы всегда сопровождались щедрой раздачей милостыни у кремлевских соборов.
Мария, в отличие от сестры, нашла в браке покой. Её муж, хоть и был моложе, относился к ней с уважением. Она стала его опорой. Вместе они пережили Соляной бунт 1648 года, когда разъяренная толпа требовала выдать Морозова. Говорят, царь тогда вышел к народу и со слезами на глазах умолял пощадить его воспитателя. Морозова тайно увезли в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь, но через четыре месяца, когда страсти улеглись, он вернулся.
Память
Анна Ильинична прожила в кошмарном браке 14 лет и пережила на пять лет своего жестокого супруга. Детей она так и не родила, оставшись вдовой, стала самой богатой женщиной на Руси. Опись её вотчин, составленная после смерти мужа, занимает в архивах более 800 листов!
Женщина не вышла замуж во второй раз. Вдовья свобода оказалась дороже клетки. Анна Ильинична с головой ушла в хозяйство и благотворительность. Поражают цифры: за один только неполный год она раздала милостыни более чем на 16 тысяч рублей — колоссальные по тем временам деньги.
Анна помогала монастырям, выкупала пленных у степняков и поляков, достраивала каменную церковь Благовещения в селе Павловском, начатую еще мужем.
В 1667 году ее не стало. Мария Ильинична пережила сестру на два года. Царица умерла 3 марта 1669 года от родильной горячки, через пять дней после родов, произведя на свет тринадцатого ребенка — девочку Евдокию, которая прожила всего два дня. Марии Ильиничне было 44 года. Через шесть дней после её кончины царю Алексею Михайловичу исполнилось 40, 21 год из которых он прожил в браке с Милославской.
Эпилог
В истории сестер Милославских нет хэппи-энда. Мария, отдала жизнь за то, чтобы дать стране наследников, сгорела от родильной горячки в царском тереме. Анна, заплатила за корону сестры плетью, унижением и разбитой вдребезги судьбой, даже ушла первой, так и не познав радостей материнства.
Даже сказочное богатство Морозовых, перешедшее после всего в руки Феодосии, вдовы Глеба Морозова, пошло прахом. Боярыня Морозова выступила против царя на стороне раскольников, была ярой противницей церковных нововведений и Никоновской реформы. Феодосия Морозова была уморена в земляной яме в ноябре 1675 года.
Спасибо за лайки!