Начало. Автобус мерно покачивало на ухабах, и Наталья прикрыла глаза, пытаясь хоть немного задремать. Не получалось. Мысли прыгали, как та самая дорога под колёсами — то в одну сторону, то в другую, и никак не выстроить их в ряд.
Она смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи: берёзовые рощи, скошенные поля, деревеньки с покосившимися заборами и яркими пятнами георгинов в палисадниках. Воздух в автобусе был тяжёлым, пахло бензином, пылью и ещё чем-то неуловимо деревенским — то ли сеном, то ли разогретой на солнце хвоей. Городской нос Натальи, привыкший к выхлопным газам и асфальту, этот запах узнавал с трудом, но где-то глубоко, на подкорке, он отзывался смутной тревогой.
Наталья поправила выбившуюся из-под резинки прядку русых волос, уже тронутых ранней сединой у висков. В свои тридцать восемь она выглядела моложе — может, потому что была худощавой и быстрой в движениях, как девчонка, а может, потому что глаза у неё остались мамины, зелёные, живые. Но сейчас в этих глазах застыла усталость. Глухая, тягучая, какая бывает, когда долго не спишь и всё время чего-то боишься.
Она отвернулась от окна и посмотрела на свои руки. Руки были натруженные, с коротко остриженными ногтями — бухгалтерская работа бумажная, но дома, с Ленкой, всего не переделаешь. На безымянном пальце светлая полоска от обручального кольца, которое она сняла три года назад. Тогда казалось — жизнь кончена. А сейчас и не вспомнить уже, из-за чего конкретно они разбежались с Сергеем. Вроде и не ссорились особенно, а просто стало тесно вдвоём. Разъехались, и легче стало. Так бывает.
— Девушка, а вы до конечной? — спросил сосед, пожилой мужичок с сеткой синих сосудов на щеках.
— До Заречья, — ответила Наталья.
— О, Заречье, — оживился мужичок. — Места там красивые. Река знатная. Я сам из Калинова, это через два села от вас. Рыбачил как-то на Снови...
Он говорил что-то ещё про рыбу, про то, что нынче клёв плохой, вода не та, а Наталья кивала, но не слушала. При чём тут рыба, когда у неё внутри всё сжалось от одного слова «Заречье». Детство, каникулы у бабушки, потом у мамы. Как они с подружками бегали на реку, как мать кричала с крыльца: «Наталья, не смей близко к воде, утонешь!» А она не слушалась, конечно. Вода манила. Тёплая, ласковая, с блестящей дорожкой от заходящего солнца. Она тогда не понимала, почему мать так боится за неё. Думала — просто мама, все мамы боятся.
Теперь понимала.
— Дочка, а ты чего такая бледная? — мужичок уже перестал про рыбу и смотрел на неё с беспокойством. — Не заболела?
— Всё хорошо, — Наталья заставила себя улыбнуться. — Просто не выспалась.
Она достала из сумки телефон, хотя связи уже почти не было — только редкие полоски на экране. Ленке написала: «Еду, доченька. Слушайся папу». Ответ не пришёл. И не придёт, пока в город не вернётся.
Автобус тряхнуло на очередной кочке и остановился. Кондукторша, полная женщина с красным лицом, крикнула:
— Заречье! Кто выходит?
Наталья схватила сумку, пробралась к выходу, спрыгнула на пыльную обочину. Автобус фыркнул, выпустил клуб чёрного дыма и укатил дальше. И сразу стало тихо. Так тихо, что зазвенело в ушах.
Она стояла на остановке — просто столб с ржавой табличкой «Заречье» и скамейка, на которой, наверное, никто не сидел уже лет десять. Вокруг — поле с высокой травой, а вдалеке, у самого горизонта, виднелись крыши деревни. Идти туда пешком по просёлочной дороге, вдоль которой тянулись старые, в два обхвата, ветлы.
Наталья поправила лямку сумки на плече и пошла.
Солнце пекло немилосердно, хотя уже был август. Пыль вздымалась под ногами, оседала на босоножках, на подоле лёгкого платья. Где-то застрекотал кузнечик, ему ответил другой, и через минуту всё поле звенело этим неумолчным стрекотом. Пахло полынью и ещё чем-то горьковатым, степным.
Наталья шла и смотрела по сторонам. Вроде те же места, а будто чужие. Вон там, за поворотом, должен быть мостик через ручей. В детстве они с мамой ходили туда за земляникой. Мама всегда знала, где самые сладкие ягоды. «Земляника, Наташка, она любит солнце, но не открытое, а чтобы чуть-чуть в тени. Как люди, — смеялась мама. — Все любят, чтобы и тепло, и не палило».
Мостик появился, как и тридцать лет назад. Только доски совсем сгнили, перила покосились. Наталья обошла его по тропинке внизу, перепрыгнула через ручей по камням и чуть не упала, зацепившись за корягу. Сердце ёкнуло, потом забилось быстрее.
«Тише ты, — сказала она себе. — Раскисла совсем».
Деревня началась неожиданно — просто кончилось поле, и пошли огороды, потом дома. Крайний дом стоял совсем близко к дороге, за низким штакетником, и оттуда пахло свежим хлебом. Наталья невольно остановилась и вдохнула поглубже. Мама тоже пекла хлеб. По выходным. А в будни покупала в сельпо, но по выходным обязательно сама. Говорила, что покупной — не хлеб, а так, одно название.
У калитки этого дома сидела на лавочке старуха в тёмном платке и смотрела на Наталью не мигая. Наталья кивнула, поздоровалась. Старуха не ответила, только проводила её взглядом, поворачивая голову, как птица.
«Местная дурочка, наверное, — подумала Наталья. — Или просто старая, глухая».
Но от этого взгляда по спине пробежал холодок.
Она ускорила шаг.
Дом матери стоял на пригорке, чуть поодаль от остальных. Когда-то он был крепким, ладным, с резными наличниками, которые отец вырезал своими руками — так мать рассказывала. Отец вообще многое умел делать руками, но Наталья его почти не помнила. Только по фотографиям: высокий, светловолосый, с весёлыми глазами. Геолог. Уехал в экспедицию и не вернулся. Мать говорила — погиб, но подробностей никогда не рассказывала. И Наталья не спрашивала. Зачем бередить старое?
Теперь дом выглядел иначе. Краска на наличниках облупилась, крыльцо просело, калитка висела на одной петле. Сад зарос так, что яблони тянули ветки к небу, как руки, просящие о помощи. Яблоки — зелёные, ещё неспелые — усыпали землю. Мама бы ни за что не допустила такого. Она бы собрала, перебрала, сварила варенье.
Значит, некому.
Наталья толкнула калитку, та жалобно скрипнула и открылась. Во дворе пахло сыростью, прелой листвой и ещё чем-то сладковатым — то ли гнилыми яблоками, то ли поздними цветами, которые мама всегда сажала вдоль дорожки: флоксы, гладиолусы, бархатцы. Сейчас они торчали сухими палками, только бархатцы ещё цвели кое-где — ярко-жёлтые, почти оранжевые.
Наталья поднялась на крыльцо, достала из сумки ключи. Руки дрожали, когда она вставляла ключ в замочную скважину. Замок щёлкнул, дверь отворилась, и изнутри пахнуло холодом и запахом закрытого дома — пылью, застоявшимся воздухом, тишиной.
Она перешагнула порог и замерла.
В прихожей всё было как при маме. Старое трюмо с треснутым зеркалом, вешалка с маминым плащом — тот самый, болоньевый, в который она наряжалась только для поездок в город, а в деревне ходила в старой фуфайке. На полу — половичок, сотканный ещё бабушкой, пёстрый, выцветший, но ещё крепкий. На трюмо — пудреница и расчёска с выпавшими зубьями. Мама всегда причёсывалась, выходя из дома. Даже в огород — причёсывалась.
Наталья сглотнула ком в горле и прошла в горницу.
Здесь тоже ничего не изменилось. Большой дубовый стол, накрытый клеёнкой в мелкий цветочек. Буфет с посудой, за стеклом — сервиз, который мать получила в подарок от завода за тридцать лет работы. Ни разу им не пользовалась, берегла для особого случая. Особый случай так и не наступил.
Этажерка с книгами — в основном мамины: Довлатов, Распутин, Астафьев, несколько потрёпанных детективов. На подоконнике — герань. Засохшая, потому что её никто не поливал целый месяц. Листья почернели, свернулись трубочками.
Наталья подошла, потрогала сухие листья. Они осыпались под пальцами, как пепел.
— Прости, мам, — шепнула она. — Не успела.
На столе стояла кружка. Мамина любимая, с отбитой ручкой. В ней оставалось немного воды на дне. Вода застоялась, позеленела. Наталья вылила воду в ведро, сполоснула кружку и поставила на место.
Она обошла горницу, трогая вещи, вдыхая запахи. Вот швейная машинка «Зингер», вот радиола, которая уже лет двадцать не работает, вот фотографии на стене: Наталья в первом классе, Наталья с выпускного, Наталья с Ленкой на руках.
А вот это — свадебная фотография родителей. Мама в белом платье, фате, с цветами. Отец в костюме, при галстуке, молодой, красивый. Они улыбаются, глядя друг на друга. Наталья всматривалась в лица — особенно в отцовское. Как же так получилось, что она совсем не помнит его живого? Только по этим снимкам.
Она поставила фотографию на место и пошла на кухню. Там было чище — видно, мать перед смертью прибиралась. На столе лежала записка, придавленная солонкой. Наталья развернула — мамин почерк, дрожащий, старческий:
«Наташа, доченька. Если ты это читаешь — значит, меня уже нет. Не плачь, я сама так решила. В шкатулке в спальне найдешь документы на дом и письма от отца. Прости, что не рассказала раньше. Он не в экспедиции погиб, он утонул в нашей реке. Я берегла тебя от этой правды, а теперь пришло время узнать. Сходи к деду Егору, он всё объяснит. И береги Ленку. Больше всего на свете береги. Мама».
Наталья перечитала записку три раза. Руки дрожали, перед глазами плыло. Отец утонул в реке. Не на Севере, не в экспедиции — здесь, в двух шагах от дома. И мама знала, что с ней случится. Знала и не пыталась спастись.
Она села на табуретку, уронила голову на руки. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на клеёнку.
За окном стемнело. Наталья зажгла свет, прошла по дому, заперла дверь. В спальне постелила постель — мамино бельё пахло лавандой.
Она легла, погасила свет и долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Где-то за стеной скреблась мышь, ветер шумел в ветвях яблонь. А ещё в этих звуках слышалось что-то другое — тихий плеск воды, далёкий, но отчётливый.
Или это просто река шумит за окном?
Дорогие читатели!
А вам снятся вещие сны? Как вы думаете, что за тайну скрывала мама Натальи? И кто такой дед Егор? Пишите в комментариях свои версии. ❤️ И не забывайте подписываться на канал, чтобы не пропустить продолжение. ❤️
Жмите «Подписаться», чтобы оставаться с героями!