Матери не было неделю, а потом и две. Сначала Олег особенно не переживал - не в первый раз родительница пропадала. Очухается и вернется. Всегда ведь возвращалась.
Затем, на исходе недели второй, он занервничал. Баб Галя волнения не разделяла.
- Куда она денется, - недовольно высказывала Олегу, - нагуляется и вернется. Ей переживать не о чем. Хоть мы тут все перемрем. Поскандалила, небось, с алкашом своим - и другого нашла себе. У таких, как мать твоя, это просто. Жизнь одноклеточных. Сегодня тут, завтра - там.
Олег на баб Галю сердился. Будто не дочь ее пропала. Будто о матери переживать не нужно. Разве не человек она? Представлялись всякие жуткие картины, где мать стала жертвой пьяных собутыльников. Сколько таких историй? Андрюха отмахивался: не знает и знать ничего не желает, и отстаньте от него вообще.
Однажды приснился сон. Мать, - мокрая, в тине - стояла на берегу грязной реки. И махала рукой - звала Олега к себе.
Наутро он собрался с духом и отправился в милицию - писать заявление о своей пропаже. Долго мялся у окошка, рассматривал пожелтевший плакат “Их разыскивает милиция”.
Тетка в косматом пальто нудно и визгливо объясняла дежурному, что у нее украли кошелек в автобусе.
- А в вам говорю: кошелек из сумки вытащили, - наседала она на рыхлого парня в милицейской форме, - полчаса назад. Вы почему еще здесь? Вы чего сидите-то, в потолок плюете? Зачем вам заявление?! Ловить-то по горячим следам надо вора! Тощий этот вор, в куртке… А я-то такая еще думаю: че он жмется ко мне, че жмется? Слышьте?! Эй, проснитесь! Вора, говорю, поймаете или куда на вас жаловаться?!
- Слышу, - отвечал милиционер с невыносимой скукой в голосе. - Не глухой. Пройдите вон туда, сядьте и напишите подробно: где, когда, сколько денег, приметы.
- Приметы! - возмутилась тетка. - Я вам уже битый час про приметы рассказываю! Тощий, говорю, мужик, морда кривая, в куртке серой! Мы пока тут бюрократиями занимаемся - давно бы уже выцепили! Полторы тыщи в кошельке было - и будто так и надо...Слышите?
Не дождавшись ответа, тетка, пыхтя, устроилась за столом - писать про кривого, утащившего у нее кошелек.
Олег тоже сел за качающийся стол, взял лист бумаги. Ручка не писала. Он пошарил глазами - вторая ручка была у тетки. Сунулся в окошко - попросил другую.
Дежурный даже не обернулся, только буркнул:
- На столе.
- Там не пишут, - сказал Олег тихо.
Дежурный тяжело вздохнул, порылся на столе и молча протянул Олегу синюю шариковую ручку.
Тетка в косматом пальто на Олега покосилась недовольно и отодвинулась - как будто опасалась, что у нее опять стащут кошелек.
Он написал заявление, дежурный, шевеля губами, прочел его.
- Держи талон, - протянул Олегу бумажку. - Если найдется мать раньше, то сообщи, чтобы с поиска сняли.
Сказал равнодушно.
- А найдется? - спросил Олег с надеждой. - Две недели ее нет.
И тут же обругал себя - нашел у кого спрашивать! Этому сонному мужику все равно - найдется она или нет.
Тетка с сопением отодвинула Олега. “Мне тут что, - скандально завела она, - век сидеть? Я тут второй час толкусь, я тут что, всех пропускать должна?”.
Уже у выхода Олег услышал: “Ты, парень, и сам поищи. Звони в морги, в больницы звони. Знакомых поспрашивай. Мы, конечно, запросы пошлем. Но сам понимаешь… Бывает-то, что и через полгода находятся, живыми. Все бывает”.
На улице Поедов как-то сразу замерз. Стиснул кулаки в карманах куртки, поежился. В кармане оказалась ручка. Но возвращаться не стал. Быстро пошагал домой, пытаясь согреться.
Дома Олег тупо уставился в монитор компьютера. Захотелось разораться. Никому нет дела до его матери! Баб Галя только злится. Обсуждает с подругами маму. "Про мою, - рассказывает баб Галя, - ни слуху, ни духу. Две недели шатается. Что? Нет, не писала. Не писала, говорю! Устала я, Валя, ох, как же я от нее устала..."
Как ему не хватало Вик! Вот с кем мог Олег поделиться и посоветоваться. От его переживаний Вик не отмахивалась, он был важен ей. Когда-то.
“Поговори со мной, пожалуйста, - написал Олег очередное письмо. - Хотя бы объясни, что случилось, почему ты пропала. Я (если что) не трогал гада, он сам помер, давно. И у меня мать исчезла - а никому и дела нет. Что мне делать, Вика? Я уже жить не хочу”.
Хотя жить он, конечно, немного хотел. А написал так, чтобы разжалобить. Разве можно не ответить человеку в таком случае - если он не хочет больше жить?
В ванной, в вентиляции, завывал ветер. На душе было тоскливо. Олегу казалось, что он совсем один на этом свете. Хотя нет, не один. Он и кот Кудаблин. Хотелось тоже повыть. И чтобы обязательно пожалели. И Олег, действительно, немного повыл. Кудаблин подошел - обнюхал хозяина. Уселся рядом, обвив лапы пыльным хвостом. Смотрел круглыми своими зенками сочувственно. Олег погладил кота по костлявой спине. Кудаблин зажмурился, заурчал громко, согласно. “Никому мы не нужны, совершенно никому”.
Олег утер нос.
“Мститель несчастный, - усмехнулся в его голове дядя Игорь, - распустил сопли. Поплачь, да. Меньше посс…шь. Никто Олежу и мамку его бестолковую не жалеет. А чего вас жалеть? Кто вы? Бесполезные вы люди, накипь какая-то”.
Олег вздрогнул. Подходящее слово: “накипь”. То, что счищают и выбрасывают.
Мать пропала. Может быть, ее вообще уже нет на этом свете? А ведь он даже не рассказал ей про Смекозина. Ничего не успел рассказать!
Смекозин умер - туда ему и дорога. Но он, Олег, хотел ведь выяснить - почему. Хотел и не узнал. И надо ли теперь узнавать? Зачем? Кому это интересно сейчас? Как кому? Олегу и интересно. В конце концов, хотелось бы понимать: есть ли справедливость или ее нет. Уяснить раз и навсегда.
Про Женю из Крошева он почти забыл. А она звонку обрадовалась. Говорила шепотом: спал племянник. Поедову это показалось странным - чему она так радуется?
- Узнай, - попросил Олег, - что со Смекозиным случилось? Как он умер? Спросишь?
Женя не поинтересовалась - чем вызван такой интерес к смерти соседа, а легко согласилась. Она вообще была легкая. Олег, разговаривая с ней, не напрягался, не подыскивал слова, не размышлял о том, правильно ли она его понимает, не выглядит ли он глупым, не несет ли чепухи. Вот с Вик ему всегда хотелось выглядеть лучше, чем он есть на самом деле.
Женя хотела еще поговорить - про учебу, про подружку, которая у нее неожиданно появилась, но Олег отвечал кисло. Скрипел стулом, и изредка говорил “угу”. Обновлял почту. Во входящих появилось новое письмо.
Письмо! Письмо от Вик. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Он смотрел на имя отправителя и улыбался. "Она вернулась!”
Олег подпрыгнул и чуть не выронил телефон.
- Так, - перебил он Женю, - мне надо отойти срочно. Давай я тебе позже позвоню. Пока!
И почти откинул телефон - с горящими глазами впился в монитор. Письмо от Вик!
Требовалось срочно закурить. Унять волнение, потянуть время. Гадать - что в этом письме. Бесконечно и тихо радоваться тому, что оно пришло. И испытывать надежду, и бояться открыть его. Чтобы надежда не рухнула.
“Здравствуй, Олег”.
Он прикрыл глаза - от неожиданности. Вик никогда не писала так. “Здравствуй, Олег”. Будто они чужие друг другу. Официально, как училка, которую случайно встретил в продмаге. "Здравствуй, Олег".
Дальше текст поплыл перед глазами. Он моргал - будто разгонял пелену, мешающую читать. Перечитывал заново и не верил своим глазам.
“Я не Вик. Меня зовут Альбина. Мне тридцать года. Я социолог, работаю в исследовательском центре при одном из вузов. Мы изучаем жизненные стратегии подростков из неблагополучных семей. Как они выживают, как строят отношения, как видят свое будущее.
Заранее хочу извиниться, что ввела тебя в заблуждение. Ты мне написал первым, и я поняла, что это уникальная возможность увидеть проблему изнутри, глазами того, кто в ней живет. Поэтому я продолжала общение, хотя это неправильно. Извини.
Ты умный, тонкий, рефлексирующий парень. Твои письма были для меня ценным материалом. Также я хотела по-дружески поддержать тебя в трудные моменты. Но когда ты написал о мести, я поняла, что пора это все прекращать. Я не могу быть даже косвенной соучастницей. Прости меня.
Но ты должен понять главное: у тебя есть выбор. Мы изучали сотни судеб, и те, кто выживал и вырывался, делали это не через месть и ненависть, а через веру в себя и конкретные действия. Ты можешь пойти учиться. Можешь найти работу. Можешь построить свою жизнь не по сценарию, который написали за тебя твои обстоятельства. Я в тебя верю. Если захочешь поговорить - я отвечу. Но только как Альбина, не как Вик. Без фальши. Возможно, мы сможем стать добрыми друзьями”.
Олег прочел это письмо трижды. И каждый раз в нем что-то обрывалось. От гнева и обиды его начало потряхивать. Врала! Все это время врала. Изучала его. Как кролика подопытного, как мышь в лаборатории.
Не было никакой Вик! Была тетка, которая его исследовала. Сидела в своей уютной комнате, строчила в блокнотики.
“Юноша П. из асоциальной среды, девятнадцать лет, без образования, безработный, затюканный жизнью неудачник, с комплексом неполноценности. Так ему и надо. Ха-ха”.
Или: “Олег П. демонстрирует нездоровую привязанность к виртуальному собеседнику. Также он переносит личную травму на "внешнего" врага. Планы мести носят фантазийный характер и не подкреплены ресурсами (юноша не развит физически, имеет субтильное телосложение и тонкую кишку”.
Или: “Респондент идеализирует выдуманный образ, бежит от реального мира. Но что, уважаемые коллеги из социологического института, ему, в конце концов, еще остается делать? Давайте пожалеем Олега и напишем ему, что можем стать с ним очень добрыми друзьями”.
Или что еще она могла писать?
Поедову казалось, что последняя нить, связывающая его с нормальной жизнью, лопнула. Даже чавкнуло в голове - вот так лопнуло.
Дрожащими от ярости руками Олег удалил почтовый ящик. И снес “аську”. Черт с ним, с Хорем. К черту Вик, которая Альбина. Всех к черту!
Остался только он, Олег Поедов, девятнадцати лет, безработный, без образования, без друзей, с котом на коленях и тонкой кишкой. Неудачник, который втюрился в несуществующее ничто. Жалкий мститель.
“Да, блин, ты себе-то хоть не ври, - произнес в ухо Олега дядя Игорь, - ты не за мать хотел мстить. Тебя себя жалко. Несчастненького, обделенного, обманутого. Что? Поспоришь? Вон, и тетка, как ее? Альбина? Того же она мнения о тебе”.