Мы сидели в нашем любимом итальянском ресторане. Том самом, где двадцать лет назад Вадим, неловко пряча коробочку с кольцом в кармане пиджака, сделал мне предложение. Тогда мы пили дешевое кьянти, смеялись так громко, что на нас оборачивались с соседних столиков, и делили на двоих огромную пиццу «Маргарита», обжигая пальцы о горячий сыр.
Сейчас на столе горела одинокая свеча, отбрасывая теплые блики на мое лицо. Я заказала пасту с морепродуктами и бокал красного сухого. Мой муж, Вадим, сидел напротив. Перед ним стоял стакан воды комнатной температуры с выверенным уровнем pH.
— Лена, ты же знаешь, что глютен в сочетании с алкоголем вызывает системное воспаление в организме? — Вадим посмотрел на мою тарелку так, словно там лежала не паста, а радиоактивный уран. Его льдистые голубые глаза не выражали ни заботы, ни тепла. Только холодную констатацию факта.
— Вадик, у нас сегодня годовщина. Двадцать лет в браке. Неужели мы не можем просто расслабиться и вкусно поесть? — я попыталась улыбнуться, чувствуя, как лучистые морщинки привычно собираются вокруг моих карих глаз. Я любила эти морщинки. Они были картой моей жизни, следами тысяч улыбок, которые мне подарил этот мужчина. Вернее, тот мужчина, которым он когда-то был.
Вадим вздохнул. Он изящным, почти механическим движением поправил манжет идеально сидящей рубашки. На его левом запястье мигнул зеленым диодом фитнес-браслет последнего поколения, на правом — умные часы, непрерывно считывающие пульс, уровень кислорода и уровень стресса. Под тканью рубашки, на предплечье, я знала, приклеен круглый патч — непрерывный монитор глюкозы.
— Расслабление — это иллюзия, за которую мы платим теломерами, — сухо ответил он, доставая из внутреннего кармана пиджака стильную металлическую таблетницу. Щелчок. На белоснежную скатерть высыпалась горсть разноцветных капсул: антиоксиданты, ресвератрол, NAD+, пептиды и еще бог весть что, названия чего я даже не могла выговорить. — Кстати, мне сегодня пришли результаты расширенной панели эпигенетического старения из швейцарской лаборатории.
Он сделал паузу. В его взгляде мелькнуло самодовольство, какое бывает у отличника, получившего золотую медаль.
— Мой биологический возраст, Лена — двадцать пять лет. Двадцать. Пять. Мои органы, мои сосуды, моя кровь — они как у выпускника университета. Профессор Шварц написал мне личное письмо, сказал, что это феноменальный результат моей трехлетней программы биохакинга.
Я сделала большой глоток вина. Оно показалось мне безвкусным. Мне сорок пять. По паспорту, по ощущениям, по жизненному опыту. Я смотрю в зеркало и вижу сорокапятилетнюю женщину. Да, у меня густые каштановые волосы, в которых уже поблескивают серебряные нити — я принципиально не стала их закрашивать, мне нравился этот благородный пепел. Моя фигура, когда-то тонкая, как тростинка, после сорока обрела мягкие, округлые формы. Я вешу на десять килограммов больше, чем в день нашей свадьбы, и мне уютно в этом теле. Оно выносило и родило нашу прекрасную дочь Дашу, оно сажало сады (я ландшафтный дизайнер и обожаю копаться в земле голыми руками), оно любило, оно жило.
А передо мной сидел киборг. За последние пять лет Вадим изменился до неузнаваемости. Началось все безобидно: абонемент в фитнес-клуб, отказ от сахара, пробежки по утрам. Я радовалась — муж следит за здоровьем, молодец. Но постепенно «здоровье» превратилось в религию, а затем — в фанатичную, всепоглощающую одержимость.
Его лицо было неестественно гладким. Ни единой мимической морщины, ни залома на лбу. Дорогие косметологические процедуры, аппаратные подтяжки, инъекции экзосом и стволовых клеток стерли с его лица всю историю нашей жизни. Его русые волосы были идеально прокрашены в барбершопе, без малейшего намека на седину. Тело под рубашкой напоминало анатомический атлас — ни грамма подкожного жира, сплошные мышечные волокна.
Мы были ровесниками, рожденными в один год. Но внешне он теперь годился мне в сыновья. И что самое страшное — он начал вести себя соответствующе.
— Я рад за тебя, Вадим, — тихо сказала я, накручивая остывающую пасту на вилку. — Правда. Если тебя это делает счастливым.
— Дело не в счастье, Лена. Счастье — это просто химическая реакция, выброс дофамина и серотонина, которые можно легко отрегулировать правильными добавками, — он запил свою горсть таблеток водой. — Дело в эффективности. В продлении активного долголетия. Я планирую прожить минимум до ста двадцати лет в теле молодого мужчины. И вот здесь у нас возникает проблема.
Мое сердце пропустило удар. Я отложила вилку.
— Какая проблема?
Вадим подался вперед. Его голубые глаза буравили меня с безжалостной аналитической точностью.
— Биологический мезальянс. Так это называют в моем комьюнити трансгуманистов. Понимаешь, Лена... Я смотрю на тебя и вижу уходящую натуру. Ты прекрасный человек, ты мать моей дочери. Но физиологически... ты стареешь. Ты принимаешь это как данность. Ты ешь углеводы на ночь, ты пьешь алкоголь, ты отказываешься от гормонозаместительной терапии и пептидов. Твои митохондрии истощаются с каждым днем.
Слова били наотмашь. «Уходящая натура». «Биологический мезальянс». В горле встал комок, глаза защипало от подступающих слез.
— Я обычная женщина, Вадим. Мне сорок пять лет. Это нормально — меняться с возрастом. Это природа.
— Природа — это устаревшая концепция для слабаков, которые не хотят брать контроль в свои руки! — вдруг повысил голос он, но тут же осекся, посмотрев на пульсометр (видимо, пульс скакнул выше положенных 70 ударов в минуту). Он сделал глубокий вдох по квадрату, успокаиваясь. — Лена, я развиваюсь. Мой биологический статус — 25 лет. Твой — в лучшем случае 50, учитывая твой образ жизни. Мы больше не совпадаем. Ты тянешь меня назад. Мое подсознание считывает тебя не как фертильную, молодую партнершу, а как...
Он замялся, подбирая слово помягче, но в его лексиконе больше не было мягких слов, только медицинские термины.
— Как стареющий актив. Я предлагаю тебе выбор. Либо ты начинаешь программу. Завтра же мы едем в клинику превентивной медицины. Полный чекап, протокол очищения крови, капельницы с глутатионом, стволовые клетки, пластика лица, строжайший протокол питания по часам. Я всё оплачу, это инвестиция в наше будущее. Мы обновим тебя.
— А если нет? — мой голос дрожал, но я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.
— Если нет... Лена, мне нужны рядом люди с моим уровнем энергии и с моими вибрациями клеточного обмена. Я не смогу жить с женщиной, которая добровольно идет на кладбище. Мы разведемся.
Этот ужин, эта годовщина стали точкой невозврата. Я вернулась домой в наш роскошный загородный дом, который давно превратился в филиал биотехнологической лаборатории. В подвале гудела барокамера, в которой Вадим спал по выходным. В ванной стояла криокапсула, из-под двери которой тянуло арктическим холодом. На кухне вместо нормальной еды полки были заставлены банками со спирулиной, протеином, коллагеном и порошками из сушеных грибов.
Я прошла в ванную, включила теплый желтый свет и долго смотрела на себя в зеркало. Карие глаза. Мягкий овал лица. Сединки в каштановых волосах. Я погладила себя по щеке. Мое тело. Мой дом. Моя крепость. Неужели я должна резать его, колоть, морить голодом и накачивать химией только ради того, чтобы соответствовать графикам в чужом смартфоне?
На следующий день приехала моя лучшая подруга Полина. Яркая, взрывная, с копной огненно-рыжих волос и пронзительными зелеными глазами. Полина ворвалась на мою стерильную кухню, как ураган, поставила на стол бутылку хорошего просекко и коробку эклеров.
— Так, мать, рассказывай, что этот Франкенштейн тебе опять наговорил? — с порога заявила она, падая на барный стул и стягивая модные солнцезащитные очки.
Я разрыдалась. Рассказала всё. Про швейцарские анализы, про «уходящую натуру», про ультиматум: обновиться или развод. Полина слушала молча, только ее зеленые глаза сужались от ярости, а пальцы с длинными красными ногтями нервно отстукивали ритм по столешнице.
— Леночка, девочка моя, — наконец выдохнула она, обнимая меня за плечи. — Ты понимаешь, что он болен? Это орторексия, помноженная на панический страх смерти. Он не бежит к молодости, он бежит от старухи с косой, и в своей панике сносит всё живое вокруг. Ты вспомни, как вы жили раньше! Вы же дышали друг другом. А теперь он дышит кислородными коктейлями.
— Полин, а может, он прав? — я шмыгнула носом, глядя на свое отражение в бокале. — Может, я правда распустила себя? Все сейчас колют ботокс, ставят нити, сидят на интервальном голодании. Вон, даже Ирка с нашего курса в свои 44 выглядит на 30. Может, мне стоит попробовать? Ради семьи? Ради Дашки?
В этот момент входная дверь хлопнула, и на кухню зашла наша Даша. Двадцатилетняя студентка, в безразмерном худи, с растрепанными русыми волосами и моими карими глазами. Она бросила рюкзак в угол и подошла к нам.
— Мам, теть Полин, привет. О, эклеры! — Даша схватила пирожное и откусила половину. Потом посмотрела на мое заплаканное лицо. — Папа опять со своими графиками старения лез?
— Он поставил мне ультиматум, Даш. Либо я ложусь в клинику на «омоложение», либо мы разводимся.
Даша перестала жевать. Ее лицо стало серьезным, по-взрослому жестким.
— Мам. Ты знаешь, я люблю папу. Но к нему в комнату страшно заходить. Там синий свет, провода, аппараты. Он вчера со мной час разговаривал о том, как мне нужно заморозить яйцеклетки прямо сейчас, потому что после 21 года качество генетического материала падает. Он... он стал как робот. Если ты сделаешь с собой то же самое, у меня не останется родителей. У меня будут два биоробота с идеальными анализами и мертвыми глазами. Мам, не смей. Ты — живая. Ты пахнешь пирогами, духами и землей после дождя. А от него пахнет больницей.
Слова дочери стали для меня ледяным душем. Куда более отрезвляющим, чем криокапсула Вадима.
На следующий день я приняла решение. Я записалась в клинику, которую так рекламировал муж. Я должна была увидеть этот мир изнутри, чтобы понять, от чего я отказываюсь.
Это было огромное здание из стекла и бетона в центре Москвы. Внутри всё было ослепительно белым. Девушки на ресепшене походили на клонов: идеальные скулы, пухлые губы, отсутствие мимики, стеклянные взгляды. Меня принял главный врач — мужчина неопределенного возраста с лицом, натянутым как барабан.
Он осматривал меня так, как механик осматривает старый автомобиль на СТО.
— Так-так, ну что я могу сказать... Птоз нижней трети лица, деградация коллагеновых волокон, лишний вес, гормональное увядание. Елена, ваш муж Вадим — наш лучший клиент. Мы сделаем из вас конфетку! Начнем с липосакции, потом круговая подтяжка, блефаропластика. Параллельно запустим курс гормонов роста. Придется вшить вам под кожу чип, который будет дозировать тестостерон и эстроген. И, конечно, капельницы с плацентой каждый понедельник. Через год вы себя не узнаете!
— А что будет с моими эмоциями? — тихо спросила я. — Я смогу смеяться так, чтобы глаза щурились?
Доктор снисходительно усмехнулся:
— Елена, активная мимика — враг молодости. Мы заблокируем ваши мышцы нейротоксинами. Вы будете излучать спокойствие и безмятежность. Как статуя.
Как статуя. Как памятник самой себе при жизни.
Я встала с белоснежного кожаного кресла.
— Спасибо, доктор. Но я предпочитаю быть живой женщиной, а не хорошо сохранившимся музейным экспонатом.
Я вышла на улицу, и весенний ветер ударил мне в лицо. Я вдохнула полной грудью запах города: выхлопные газы, цветущая сирень, кофе из соседней пекарни. Я зашла в эту пекарню, купила огромный круассан с миндалем и стакан горячего, сладкого капучино. Я ела его прямо на улице, жмурясь от солнца, и чувствовала, как по моим венам течет не швейцарский глутатион, а самая настоящая, пульсирующая жизнь.
Вечером Вадим ждал меня в гостиной. Он сидел на диване под лампой красного спектра (для выработки мелатонина).
— Ну как? Тебе составили протокол? Оплатить счет сейчас? — его голубые глаза сверкнули надеждой. Надеждой на то, что я сломалась и согласилась стать удобной функцией в его стерильном мире.
— Я не буду ничего делать, Вадим.
Он замер. Даже его умные часы, казалось, перестали пикать.
— Что значит — не будешь? Я же сказал тебе...
— Я знаю, что ты сказал, — я подошла к окну и посмотрела на свой сад. Там распускались розы. Они тоже когда-нибудь отцветут и осыпятся, чтобы дать жизнь новым побегам в следующем году. В этом был смысл. В этом была красота. — Я отказываюсь гнаться за иллюзией бессмертия, теряя по дороге саму жизнь. Мне сорок пять. У меня есть морщины, и я люблю их, потому что они появились, когда я смеялась с тобой и нашей дочерью. У меня есть седина, и она делает меня взрослой, мудрой женщиной. Я хочу есть вкусную еду, хочу пить вино с подругой, хочу стареть естественно и красиво.
— Ты делаешь огромную ошибку, Елена. Ты выбираешь деградацию.
— Я выбираю жизнь, Вадик. А ты выбираешь страх. Ты так боишься умереть, что забыл, как жить. Твои анализы идеальны, твой биологический возраст — двадцать пять. Но скажи мне... когда ты последний раз искренне, до слез смеялся? Когда ты чувствовал вкус еды, а не высчитывал ее нутритивную ценность? Когда ты смотрел на меня с желанием, а не сканировал мои недостатки?
Он открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. В его базе данных биохакера не было протокола для ответа на этот вопрос.
— Завтра я подаю на развод, — спокойно произнесла я. — Ты свободен. Иди, найди себе девушку с идеальными теломерами и нужным уровнем pH. А я... я пойду жить свою сорокапятилетнюю жизнь.
Прошел год.
Мы развелись тихо и быстро. Вадим оставил мне дом с садом, а сам переехал в ультрасовременный пентхаус с системой очистки воздуха хирургического уровня. Я знаю от Даши, что сейчас он встречается с двадцатидвухлетней фитнес-моделью. Они вместе пьют смузи из брокколи по утрам и спят в разных комнатах в барокамерах, чтобы не нарушать фазы глубокого сна друг друга. Даша говорит, что они идеальная пара. Две красивые, вечно молодые, абсолютно пустые оболочки.
А я? Я счастлива. Мой ландшафтный бизнес идет в гору. Недавно я ездила с Полиной в Италию. Мы сидели в маленькой траттории во Флоренции, пили домашнее вино и ели самую вкусную пасту на свете. За соседним столиком сидел импозантный итальянец с проседью в висках. Он весь вечер смотрел на меня, а потом подошел и на ломаном английском сказал, что у меня самые красивые, самые живые и теплые глаза, которые он когда-либо видел.
Я улыбнулась ему, чувствуя, как мои лучистые морщинки привычно собираются у глаз. Мое неидеальное, стареющее, но такое любимое тело откликнулось легкой дрожью. Я не знаю, сколько мне отведено лет. Никто не знает. Но каждый из этих дней я проживу по-настоящему. Без трекеров, без страха. Просто дыша полной грудью.
Потому что молодость по паспорту крови — это, возможно, здорово. Но любовь к себе настоящей — это бесценно.