— А ты какое мороженое больше любишь? Эй, Оль, ты вообще тут? — молодой парень легонько тронул девушку за руку.
Субботним вечером они гуляли по парку, по главной аллее. Народу было много — выходной всё-таки, погода стояла отличная, тёплая, но не жаркая. И все, кому не лень, повылазили и устремились в парк, чтобы подышать свежим воздухом, поесть мороженого и послушать духовой оркестр, который наяривал что-то бравурное в ракушке на центральной площади.
Саша увидел пёстрый фургончик с мороженым, раскрашенный яркими картинками с изображением разных сортов, от эскимо на палочке до пломбира в вафельных стаканчиках, облепленный со всех сторон ребятнёй и оживился. Он хотел купить мороженое Оле.
А у неё опять этот отстранённый взгляд, будто она и не слышит его, будто находится где-то далеко-далеко, куда ему, Сашке, вход заказан. Он уже привык к этому за то время, что они встречались, но каждый раз это его задевало и даже пугало немного.
Вот и сейчас — глаза её, эти огромные, тёмные, с длинными ресницами глаза, смотрели куда-то сквозь него, сквозь фургончик с мороженым, сквозь толпу гуляющих, в какую-то одну ей ведомую точку, и взгляд этот был такой нехороший, что Саше становилось не по себе. Он проследил за её взглядом, но ничего особенного не увидел: мамаши гуляют с колясками, дети бегают вокруг.
— А? Что? — встрепенулась девушка, будто очнувшись от глубокого сна, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, неживой, одними губами, и совсем не коснулась её глаз. — Мороженое? Я люблю пломбир.
— Пломбир? Отлично! — Сашка постарался не показать, что его обеспокоил этот её странный, отсутствующий взгляд. — А я люблю шоколадное. Сейчас я быстренько, ты постой здесь.
— Хорошо, — кивнула Оля и осталась стоять под раскидистым клёном, наблюдая, как Сашка, высокий, чуть неуклюжий, с вечно растрёпанными светлыми волосами, ловко протискивается к фургончику в толпу нетерпеливых детей и их родителей. Она смотрела на него и думала о том, какой же он хороший, этот парень. Простой, открытый, добрый. Работает на заводе, живёт с родителями, и всё у него в жизни разложено по полочкам, всё идёт по плану. Женитьба, дети, покупка машины. У Сашки была мечта, и его мечта казалась такой осязаемой, материальной, в отличие от её собственных, несбыточных.
О новой модели «Жигулей» Сашка мог говорить часами, со всеми техническими подробностями, с характеристиками, с восторгом в голосе и блеском в глазах. А Оля сидела рядом, слушала его вполуха и снисходительно улыбалась.
— Да неужели это возможно, работая на заводе, накопить на машину? — иногда подначивала она парня. Ей было приятно видеть его таким увлечённым, таким живым.
— Возможно, ещё как возможно! — с горячностью, с жаром принимался уверять её Сашка, и глаза его загорались ещё сильнее. — Вот смотри, я всё рассчитал. Если каждый месяц откладывать понемногу, ну, допустим, по пятьдесят рублей, а если премию дадут, то и побольше, то за пять лет, за пять лет, — он делал паузу, чтобы цифра звучала более весомо, — можно накопить на «копейку»!
— За пять лет? — Оля тихонько смеялась, качая головой. — Саш, это же целая жизнь.
— А вот и нет! — горячился Сашка. — Вот и не жизнь. Они быстро пройдут, пять лет, вот увидишь! Глазом моргнуть не успеешь, и будем мы с тобой кататься на машине. За город поедем, на природу, шашлыки жарить. Ты любишь шашлыки, Оль?
При словах «мы с тобой» у Оли сладко замирало сердце. Неужели у неё может быть будущее? Нормальное, человеческое будущее, без кошмарных снов, без воспоминаний о страшном поступке, что она совершила, о той ледяной мартовской ночи, о картонной коробке и слабом, затихающем плаче. Будущее с обычным, хорошим парнем по имени Саша. И, возможно, когда-нибудь, когда боль утихнет, у них будут ещё дети.
Но об этом Оля думать боялась. Боялась спугнуть это хрупкое, только-только зарождающееся счастье. Боялась, что оно окажется миражом, обманом. Поэтому, гуляя с парнем по вечерам, она изо всех сил старалась прикидываться обычной девушкой, без забот и хлопот, без страшной тайны за плечами. Улыбалась, кивала, задавала вопросы, ела мороженое.
И старалась, изо всех сил старалась не смотреть на мамаш с колясками, которые то и дело попадались им навстречу. Старалась, но это было почти невозможно. Взгляд сам, помимо воли, приклеивался к каждому младенцу, к каждой коляске, к каждой женщине, катящей это счастье перед собой. Ей казалось, что она видит Тамару везде, на каждом шагу. Мелькнёт в толпе фигура, и сердце Оли пропускает удар, замирает, а потом начинает бешено колотиться. Она замирала, вглядывалась, до рези в глазах, но когда женщина подходила ближе, видение рассеивалось, оказывалось, что это совершенно другой человек, не имеющий к Тамаре Севастьяновой никакого отношения. И Оля с облегчением выдыхала, но в то же время её охватывало странное, необъяснимое разочарование. Надо было выбросить из головы, надо было забыть, надо было жить дальше, как говорила Людмила Степановна. Надо, надо, надо...
Сашка наконец-то пробился к фургончику, купил две порции — пломбир для Оли и шоколадное для себя, в хрустящих вафельных стаканчиках, и, довольно улыбаясь, вернулся к ней.
— Держи, — сказал он, протягивая ей мороженое.
Оля взяла стаканчик, отломила кусочек вафли, макнула в белую, холодную массу и положила в рот. Сладкий вкус растаял на языке, и на мгновение ей стало легче, проще. Сашка ел своё шоколадное, довольно жмурясь, и болтал о чём-то своём, о заводском. Оля слушала его вполуха, кивала в нужных местах, улыбалась, когда он пытался шутить.
— ...ну вот, я, значит, мастеру говорю, что это станок начал брак давать, а он мне не верит, говорит, Сашок, ты, наверное, сам где-то накосячил, а на станок валишь. А я ему: Пётр Иваныч, вы посмотрите, у него люфт появился. Ну, не послушал бы он меня, мы бы целую партию деталей запороли, а так вовремя остановили, станок в ремонт отправили. Он мне премию обещал в конце месяца. Оля, ты меня слушаешь?
— Слушаю, — очнулась Оля. — Да, конечно. Премия — это хорошо. — Она старалась включиться в разговор, уловив последние слова Сашки.
Они уже вышли из парка, миновали чугунные ворота и теперь брели по улице, застроенной старыми, двухэтажными домами, с палисадниками и облупленными фасадами. Взгляд Оли упал на вывеску, висевшую над дверью неприглядного на вид заведения. Вывеска была большая, броская, на ней огромными буквами было выведено: «Пивная», и ниже — изображение стакана с ручкой и высокой шапкой пены.
— Ты чего, на пивнушку, что ли, засмотрелась? — Сашке стало даже смешно. — Пива, что ли, захотела?
— Не пробовала никогда, — тряхнула головой Оля, и это была чистая правда. Водку с Фёдором в пельменной она пила, а пиво — никогда.
— Серьёзно? — поразился парень. — Ты не пробовала пиво? Как такое может быть? Ну, ты вообще... — он даже руками развёл от удивления. — А хочешь, зайдём? По кружечке, чисто символически. Там, правда, обстановка не для девушки... Ну, ничего, мы быстренько выпьем и пойдём.
— Нет, наверное, — замялась Оля, доедая последний кусочек вафельного стаканчика. — Глупости всё это.
Она хотела пройти мимо, чтобы поскорее оставить позади это заведение, вызывающее у неё неприятные ассоциации с той самой пельменной, где она сидела с могильщиком и пила водку. Но, странное дело, зайти хотелось. Хотелось почему-то...
Она отлично помнила то состояние, когда глотнула водки. Поначалу было противно, жгло горло, но потом, когда алкоголь разлился по телу теплом, стало даже чуточку весело, несмотря на весь ужас ситуации, которая привела её в ту пельменную. Появилась дурацкая, неестественная лёгкость, и всё вокруг казалось не таким уж страшным и безнадёжным. Интересное, в общем, состояние, и Оля, если честно, была бы не прочь его повторить. Но не с Сашкой же! Сейчас ещё подумает чего...
Но парень, уловив, видимо, её колебания, уже тянул её за руку к дверям пивной.
— Ну, давай зайдём, чего ты! — смеялся он, увлекая её за собой. — Как это так, в твоём возрасте и ни разу не пробовать пиво? Пошли, пошли! Не стесняйся, я рядом.
И Оля вошла. Внутри заведение оказалось похожим на ту самую пельменную, где она была с могильщиком. Те же высокие круглые столики на одной ножке, за которыми люди стояли, опершись ногой на перекладину. Липкие от пролитого пива полы и запах солода, дешёвых закусок и сигаретного дыма, въевшегося в стены. Кто-то стучал сушёной рыбой о стойку. В основном посетителями были мужчины, вернее, мужики, обычные работяги, заглянувшие в выходной отведать холодного пивка после трудовой недели, но попадались и несколько личностей с явными следами постоянного, хронического употребления на лицах — с сизыми носами, мутными глазами, в несвежей одежде.
Женщин почти не было, лишь в углу, за самым дальним столиком, стояла какая-то раскрашенная тётка в цветастом платье. Оля окончательно смутилась, почувствовав себя не в своей тарелке под оценивающими взглядами мужиков, которые проводили её глазами от двери до стойки.
— Саш, пошли отсюда, — дёрнула она парня за руку, шёпотом, чтобы никого не привлекать. — Неуютно мне здесь.
— Да ладно тебе, — отмахнулся Сашка. Он, похоже, чувствовал себя здесь вполне комфортно. — Давай уж по кружечке, раз зашли. Ты не робей, вон, видишь, свободный столик в углу, — он кивнул в сторону пустующего столика, рядом с которым как раз никого не было. — Иди туда, стой и жди меня. Я сейчас принесу холодненького.
Оля послушно, стараясь ни на кого не смотреть, пробралась к указанному столику, встала, опершись локтями о липкую поверхность, и стала ждать. Сашка тем временем подошёл к стойке, перебросился парой слов с буфетчицей, полной, добродушной на вид женщиной, и через пару минут вернулся с двумя большими кружками, доверху наполненными пенящимся светлым пивом.
— Держи, — сказал он, ставя перед Олей тяжёлую кружку. — Пробуй.
Оля взяла кружку обеими руками, чувствуя приятный холодок, идущий от стекла, и сделала маленький глоток. Напиток оказался совсем не таким, как она ожидала. Ничего общего с противной, обжигающей водкой. Пиво было холодным, чуть горьковатым, с лёгким привкусом хлеба и солода, и пилось удивительно легко, само скользило в горло. Она сделала ещё глоток, потом ещё.
— Ну как? — с интересом спросил Сашка, отхлебывая из своей кружки.
— Вкусно, — удивилась Оля. — Правда, вкусно.
— Ну, вот видишь, — довольно сказал Сашка. — А ты боялась. Пей, не стесняйся, пивко хорошо освежает.
Оля пила и чувствовала, как по телу разливается приятное, расслабляющее тепло. Ноги приятно тяжелели и в душе появлялась та самая лёгкость, о которой она вспоминала. Стало как-то просто и спокойно. Она посмотрела на Сашу, который рассказывал ей очередную историю с завода, про какого-то Витьку-фрезеровщика, который вечно опаздывает и прикрывается больной бабушкой, и вдруг ей показалось, что это самый лучший, самый замечательный парень на свете. Она засмеялась его шутке, искренне, по-настоящему и смех этот был лёгким и естественным.
Сашка, увидев, что Оля расслабилась, перестала смотреть сквозь него своими жуткими глазами, обрадовался несказанно. Ему она казалась сейчас не просто симпатичной, а самой красивой девушкой на свете. От радости он сбегал к стойке и купил ещё по кружке. Оля не отказалась. Вторая пошла ещё легче, чем первая.
Вечером, когда солнце уже село и на город опустились ранние летние сумерки, Саша вёл Олю домой. Она слегка пошатывалась, то и дело спотыкалась на ровном месте, цеплялась за его руку и беззаботно смеялась, запрокидывая голову и глядя на светлеющее небо, где уже зажигались первые звёзды.
— Ох, и расслабилась ты, Олька, — довольно говорил Сашка, поддерживая её под локоть. — А говорила, не пью. Нормально идёт, понемножку. Главное — знать меру.
— Я знаю меру! — заплетающимся языком возражала Оля. — Я просто... просто устала очень. А пиво... оно расслабляет.
— Расслабляет, — соглашался Сашка. — Главное, не злоупотреблять. А так, почему бы и нет? Иногда можно.
Они дошли до нужного подъезда, поднялись на третий этаж. Саша нажал кнопку звонка. Дверь открыла Людмила Степановна. Она была уже в халате, собралась ложиться спать, но, увидев Олю, которую Сашка бережно придерживал за талию, сразу всё поняла. Поняла и по лицу девушки, раскрасневшемуся, с блестящими глазами, и по этому дурацкому, беспричинному смеху, которым она пыталась что-то объяснить.
— Ой, Людмила Степановна, — залепетала Оля, — мы с Сашкой в парке гуляли, а потом в пивной были, пиво пили. Хорошее пиво, вкусное! Вы не ругайтесь, ладно?
— Не буду, не буду, — успокоила её Людмила, принимая девушку из рук Сашки и заботливо затаскивая в прихожую. — Иди, ложись спать.
— Спокойной ночи, Саш, — помахала Оля рукой парню, который стоял на лестничной клетке и с улыбкой наблюдал за этой сценой.
— Спокойной ночи, Оль, — ответил Сашка. — Завтра увидимся?
— Увидимся, — кивнула Оля, и Людмила закрыла дверь.
Сашка убежал, весело насвистывая, а Людмила Степановна помогла Оле раздеться и довела до дивана, на который та плюхнулась и почти сразу отключилась, засопев ровным, глубоким сном.
Людмила походила по квартире, бесшумно ступая в мягких тапочках. Аккуратно составила обувь в прихожей, которую Оля впопыхах разбросала. Ещё раз, для порядка, смахнула невидимые пылинки с кухонного стола, хотя там и так было чисто. Зашла в комнату, подобрала с пола Олино платье, которое та, раздеваясь, небрежно бросила, и аккуратно повесила на спинку стула, расправив складочки. В квартире было чисто, тихо и покойно, и от этого на душе у Людмилы было особенно хорошо.
«А жизнь-то налаживается, — подумала она, присаживаясь на край своей кровати и глядя на спящую Олю. — Похоже, налаживается».
Она вспомнила тот свой поход в роддом, разговор с перепуганной санитаркой Валентиной, которая не призналась, но и не смогла скрыть правду. Вспомнила, как вернулась тогда домой, увидела Олю, мечущуюся в похмельном бреду.
А сейчас, глядя на безмятежно спящую Олю, разрумянившуюся со сна, на её расслабленное лицо, Людмила Степановна с особенной остротой поняла, что счастье-то, оказывается, возможно. Простое, человеческое счастье. Парень есть, хороший, работящий, с открытой душой, который смотрит на Олю с такой нежностью, что у Людмилы сердце радуется. Погуляют, поженятся, детей нарожают. И забудет Оля тот кошмар, как страшный сон. А мальчик её пусть растёт в достатке, у отца родного, у жены его. В конце концов, ребёнок не виноват ни в чём.
Людмила вздохнула, перекрестилась зачем-то, хотя вступала в партию и была убеждённой атеисткой, и легла спать.
А на заводе «Прогресс», тем временем, жизнь текла в привычной колее. Перешёптывания, сплетни и пересуды были делом обычным. И многие знали, почти наверняка, что директор, Максим Сергеевич Севастьянов, после того самого скандала, который его жена закатила ему прямо на совещании, несколько ночей провёл у себя в кабинете. На диване, бедолага, спал, как простой работяга. Видать, жена выгнала из дому, а новую любовницу завести ещё не успел, да и не до того было, наверное.
— Видать, у директора нашего не всё слава Богу в семейной жизни, — шептались в курилках и за обедом в столовой. — Разведется, что-ли?
— Возможно, — отвечали знающие люди. — Жена у него вон какая, с характером. Не простит.
И ведь не правы оказались знающие люди. Недавно Максим Сергеевич стал ходить по заводским коридорам гоголем — грудь колесом, подбородок гордо поднят, глаза блестят, даже улыбаться начал. Остановил на днях в коридоре мастера из второго цеха и похвалил за перевыполненный план. Мастер аж опешил от неожиданности. А еще директор перестал ночевать в кабинете. И это было так очевидно, так бросалось в глаза, что не обсуждали это только самые ленивые.
Ясно стало, что Максим Сергеевич помирился с женой. Простила она его, значит, пустила обратно в дом. Люди даже удивлялись: надо же, уж так она скандалила, на совещание ворвалась, при всех его позорила, а вон оно как повернулось. Взяла и простила! Ну, что ж, чужая семья потёмки, как говорится. А на заводе и дышится легче, и работается веселее, когда начальство в духе, не рычит на каждом шагу, не придирается по пустякам. Жизнь, одним словом, налаживалась. У всех понемногу. И у Максима Сергеевича, и у Людмилы Степановны с Олей, и у Сашки, который уже вовсю прикидывал, сколько ещё нужно отложить на заветную машину, чтобы кататься с Ольгой за город, шашлыки жарить. У всех, казалось, всё складывалось хорошо. Только вот согласие в квартире на девятом этаже было зыбким, не слишком прочным. Тамара всё чаще задумчиво смотрела на спящего мужа, и взгляд её становился всё тяжелее. Она простила его, но нужно ли было?
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...