Щенка я подобрал весной двадцать третьего. Он сидел у блиндажа, маленький комок чёрной шерсти, весь дрожал. Лапы огромные, непропорциональные маленькому телу, уши прижаты к голове.
Глаза испуганные, мокрые, но смотрел прямо на меня, не отводил взгляд. Я присел рядом, вытер руки о штаны, протянул ладонь. Он понюхал осторожно, потом лизнул пальцы. Язык тёплый, шершавый. Доверчивый.
Достал из кармана банку тушёнки, открыл, высыпал содержимое на кусок картона. Щенок набросился, ел жадно, давился, фыркал. Я сидел рядом, смотрел на него.
Вокруг позиции мотострелковой роты, переформирование. Весна заканчивалась, лето приближалось, но по ночам ещё холодно. Этот малыш тут бы не выжил один. Замёрз бы или волки достали.
– Остаёшься, – сказал я ему тихо. Щенок посмотрел на меня, облизнулся. Хвост дёрнулся раз, потом ещё. Неуверенно, но дёрнулся.
Назвали его Донбасс. Коротко – Доба. Кличка прилипла сразу, естественно. Бойцы смеялись, трепали щенка по загривку: "Наш сын полка теперь. Талисман роты". Доба вилял хвостом, тыкался мокрым носом в ладони. Радовался.
***
Доба рос под звуки войны. С первых дней жизни у нас он слышал выстрелы, прилёты, гул дронов над головой. Для него это была норма. Не боялся. Когда рядом что-то рвалось, он прижимал уши, съёживался, но не убегал. Сидел рядом со мной, прижимался тёплым боком к моей ноге. Доверчивый, спокойный.
Через месяц-полтора щенка в нём уже не было. Вырос. Крепкий, мускулистый, с блестящей чёрной шерстью. Немецкая овчарка, чистокровная, красивая. Умный взгляд, всё понимал с полуслова, даже с полувзгляда. Я был его хозяином.
Командир мотострелковой роты Евгений, позывной "Костыль". Родом из Иркутской области, из Усолья-Сибирского. Там дома жена меня ждала, родные. Писали письма, звонили когда связь была. А здесь – Доба, рота, задания.
Пёс стал нашим настоящим талисманом. Встречал нас, когда мы возвращались с заданий – стоял у блиндажа, хвост трубой, радовался. Провожал, когда уходили – смотрел вслед долго, потом ложился у палатки, ждал. Спал всегда у входа в палатку, в ногах у бойцов. Это было его место. Он его выбрал сам и не менял.
Но самое главное – он чувствовал опасность. Не знаю как это работало, инстинкт какой-то, чутьё звериное. Он слышал дроны раньше нас. Чуял снаряды. Когда приближалась беда – вскакивал резко, начинал лаять громко, призывно.
Мы быстро научились: если Доба лает вот так, захлёбываясь – значит опасность, укрываться надо. Немедленно.
Первый раз он спас нас в конце мая. Бойцы устроили телемост с домом, разговаривали по видеосвязи с жёнами, детьми, родителями. Сидели кучкой возле палатки, телефоны в руках, улыбались. Я стоял в стороне, курил, смотрел на них. Хорошие ребята. Доба лежал рядом со мной, дремал на солнце.
Вдруг он вскочил как ошпаренный. Метнулся к блиндажу. Залаял – громко, отчаянно, захлёбываясь. Я не понял сразу что случилось, но рефлекс сработал мгновенно. Заорал ребятам:
– За мной! К блиндажу! Быстро!
Бойцы даже не спросили почему. Бросили телефоны прямо на землю, побежали. Через три секунды – характерный свист, удар. На то место, где они только что сидели, прилетели осколки. Снаряд разорвался метрах в ста от нас, но осколки долетели, разбросало по площадке. Один телефон разбило вдребезги.
Доба спас их. Услышал звук снаряда раньше, чем мы. Предупредил.
После этого случая его стали кормить по-особенному. Солдатский паёк полный. Мы шутили: "Заслужил. Спас шестерых – имеет право". И это была чистая правда.
Второй раз он спас меня лично. Я шёл по знакомой тропинке к соседней позиции, нёс донесение. Доба трусил рядом, как всегда. Вдруг остановился как вкопанный. Начал мотать головой туда-сюда, скулить тревожно, царапать землю лапой.
Я замер, присмотрелся внимательно. Тропинка как тропинка, ничего подозрительного на первый взгляд. Трава, камни, пыль. Но Доба не двигался с места, смотрел то на меня, то вниз на землю. Настойчиво.
Я нагнулся низко, почти лёг на землю, присмотрелся. И увидел. Растяжка. Тонкая леска, почти прозрачная, натянута поперёк тропы на уровне щиколотки. Мина. Ещё один шаг.
Я медленно обошёл ловушку стороной, присел рядом с Добой на корточки, погладил его по голове. Шерсть тёплая, мягкая, живая. Он лизнул мне руку широко, от запястья до пальцев. Я обнял его, прижал к себе. Сказал в самое ухо:
– Спасибо, братишка. Спас меня. Спасибо.
Таких случаев было штук пятнадцать, может двадцать. Мы сбились со счёта честно. Просто запомнили главное: Доба чувствует опасность лучше любых приборов.
Он не был просто собакой для нас. Он был боевым товарищем. Защитником роты. Другом настоящим.
***
Ночь на двадцать восьмое июня была тихой. Стояли на переформировании, лагерь временный, палатки. В нашей палатке спали шестеро бойцов. Я лежал с краю на раскладушке, укрылся плащ-палаткой.
Доба, как всегда, устроился у входа. Свернулся клубком, морду положил на передние лапы, носом к выходу. Это было его неизменное место. Всегда. С самого первого дня.
Где-то около четырёх утра он вскочил резко. Я услышал лай сквозь сон, громкий, захлёбывающийся. Не обычный. Доба орал истерично, отчаянно, не переставая. Такого я от него не слышал никогда.
Я открыл глаза, ещё не понял толком что происходит. Голова мутная со сна. Бойцы просыпались рядом, ругались сквозь зубы, недовольно. Доба лаял не переставая ни на секунду, стоял у входа и смотрел вверх, на потолок брезентовой палатки. Лаял, захлёбывался, лаял снова.
Я прислушался внимательно. Сквозь лай услышал. Звук. Тихий, характерный гул где-то в небе. Дрон. Вражеский.
– Всем укрыться! – заорал я во весь голос. – К блиндажу! Быстро, быстро!
Бойцы вскочили мгновенно, на рефлексах. Бросились к выходу из палатки. Я тоже вскочил, побежал. Доба стоял у входа, продолжал лаять, смотрел на меня. Не двигался. Я крикнул ему на бегу:
– Доба, ко мне! Бежим!
Он не пошёл. Стоял на месте. Смотрел мне прямо в глаза. И в этот самый момент – удар сверху.
Грохот оглушающий. Вспышка яркая. Темнота мгновенная. Я упал плашмя на землю, меня накрыло ударной волной как одеялом тяжёлым. Потом тишина странная, звенящая. Пыль густая. Дым едкий в горле.
Я поднялся на четвереньки, потом встал на ноги. Покачнулся. Огляделся. Бойцы рядом, все живые, на ногах. Кто-то держался за предплечье. Кто-то за ногу. Но все живы, все стоят.
Я обернулся назад к палатке. Доба лежал у входа на боку. Неподвижно.
Я подбежал, упал на колени рядом с ним. Он дышал – тяжело, прерывисто, со свистом. Шерсть на боку мокрая вся. Понял. Не от пота шерсть мокрая.
– Доба, держись, – сказал я хрипло. Голос сел, будто чужой. – Держись, братишка. Сейчас поможем.
Мы везли его к военному ветеринару на грузовике. Я держал Добу на руках, сидел в кузове на полу. Он лежал у меня на коленях тяжело, смотрел на меня снизу вверх. Глаза мутные, полузакрытые. Дыхание сбивалось, пропускало удары. Я гладил его по голове, по морде, говорил с ним не замолкая ни на секунду:
– Ты молодец. Лучший пёс. Спас нас всех. Держись, пожалуйста. Ты сильный. Ты выдержишь. Держись.
Ветеринар военный осмотрел его быстро, профессионально. Лицо у него было каменное, непроницаемое. Сказал коротко:
– Слишком много. Слишком глубоко.
Я сидел рядом с Добой на холодном полу ветпункта. Держал его за переднюю лапу. Она была тёплая ещё, мягкая. Он смотрел на меня не отрываясь, дышал тяжело. Я гладил его по голове между ушами, говорил тихо:
– Спасибо тебе. Спасибо за всё. Что ты был с нами. Что защищал нас. Ты настоящий герой, Доба.
Доба закрыл глаза через полчаса. Слёзы текли по лицу сами, я не утирал их. Один из бойцов – Серый – положил мне тяжёлую руку на плечо. Стоял молча рядом. Потом ещё двое подошли. Стояли вокруг. Молчали.
***
Мы похоронили Добу там же, где он принял последний бой. Вырыли яму глубокую, опустили его, завернули в плащ-палатку. Засыпали землёй. Выстроились в строй все, кто был в лагере. Отдали воинскую честь. Салют дали.
Я стоял, смотрел на свежую землю холмиком. Думал одно: он мог убежать. Услышал дрон самый первый, раньше всех нас. Мог спастись легко, убежать в укрытие. Но он не убежал. Встал у входа в палатку. Между нами и ударом. Принял всё на себя.
Из шести человек, которые спали в палатке, трое получили лёгкие ранения. Но все остались живы. Все до одного. Благодаря Добе.
Меня отправили в госпиталь. Два месяца лечения, перевязки, осмотры. Повезло мне – ничего серьёзного. Потом дали отпуск. Домой. В родное Усолье-Сибирское.
Пока был дома, меня пригласили на телепередачу "Наши". Попросили рассказать историю Добы. Я рассказывал и не мог говорить без кома в горле, голос садился постоянно. Ведущие сидели напротив, слушали молча, не перебивали. Когда закончил, помолчали. Потом один из них сказал:
– Мы хотим подарить вам щенка. В память о вашем Добе.
Вынесли на руках маленький чёрный комок шерсти. Немецкая овчарка. Точная копия того самого щенка, которого я подобрал у блиндажа весной. Огромные лапы, умные глаза.
Я взял его на руки осторожно. Он был тёплый, живой, дрожал немного от волнения. Ткнулся носом мне в ладонь. Я почувствовал комок в горле снова. Сказал тихо:
– Доба. Ты будешь Добой. Вторым Добой.
Второй Доба остался жить с моей семьёй в Усолье. Жена писала мне каждую неделю: "Он добрый, ласковый. Играет с детьми во дворе. Охраняет дом ночами. Ждёт тебя всегда у калитки".
Я вернулся после отпуска. Рота ждала меня, задания ждали. Доба остался дома в Иркутской области. Но первый Доба – тот, настоящий – он был со мной постоянно. Всегда. В памяти каждый день. В сердце навсегда.
***
Тридцатого мая двадцать пятого года командир мотострелковой роты Евгений с позывным "Костыль" героически ушёл. Защищал своих бойцов до самого последнего патрона. Как когда-то Доба защитил его самого.
В посёлке Средний Усольского района Иркутской области стоит сейчас памятник необычный. Фронтовой собаке. Бронзовая овчарка на постаменте из гранита. На памятнике выбита надпись простая: "Собакам-героям, погибшим, защищая людей". Прообразом для этого монумента послужил Донбасс.
В двадцать пятом году овчарка Донбасс была номинирована на международную премию "Мой ласковый и нужный зверь" в категории "Герои". Народный фронт Иркутской области представил его историю на конкурс официально.
Второй Доба до сих пор живёт с семьёй Евгения в Усолье-Сибирском. Охраняет дом верно. Ждёт у калитки хозяина, который уже никогда не вернётся домой. Но память живая. О первом Добе-герое. О командире Евгении. О верности собачьей, которая не знает никаких границ и пределов.
Доба спас шестерых человек ценой собственной жизни. Он не был просто домашней собакой. Он был настоящим героем.
***
Подписывайтесь на канал – здесь я рассказываю настоящие истории о героизме, любви и верности.
Истории, которые возможно вас заинтересуют: