Сегодня ровно год.
Я стою у окна служебной комнатки и смотрю на платформу. Снег скрипит под лапами. Рыжка хромает к столбу номер четыре – тому самому, где всегда ждала. Левая задняя лапа волочится, но собака упрямо движется вперёд. Семнадцать сорок одна. Через две минуты придёт вечерний.
Станция Тихоречье – тупиковая ветка. Платформа короткая, восемьдесят метров. Бетон облупился, краска на столбах облезла давно. У будки дежурного стоит деревянная скамейка, никто на ней не сидит. Зимой здесь почти никого нет. Редкие пассажиры выходят, кутаются в куртки, быстро уходят к выходу. Поезда останавливаются на две минуты. Не больше.
Тихое место. Забытое.
Рыжка садится на бетон. Поднимает морду. Смотрит туда, откуда должен появиться состав. Шерсть на спине поредела, рёбра видны под рыжей шкурой. Висящий правый ус дрожит на ветру.
Я работаю на этой станции двадцать два года. Видел многое. Людей, которые уезжали и не возвращались. Людей, которые возвращались, когда их уже не ждали. Видел, как меняются лица, как стареют руки, как гаснут глаза.
Но эту собаку – вижу каждый день последние шесть месяцев. И только полгода назад я понял, что она делает.
***
Алексей Громов погиб год назад. Грузовой состав сошёл с рельсов на перегоне. Машинист не выжил.
Я его знал. Не близко – на станции все знают друг друга постольку-поскольку. Высокий, широкоплечий, коротко стриженный. Всегда в рабочей куртке. Молчаливый. Жил один, семьи не было. Приезжал и уезжал по графику. Кивал на приветствие, но разговоров не заводил.
У него была собака. Рыжая дворняжка, среднего размера. Алексей подобрал её щенком, говорили. Года три назад, может, четыре. Собака встречала его каждый раз. Сидела у столба номер четыре, ждала поезд. Алексей выходил – она бежала к нему. Они уходили вместе.
В тот день поезд пришёл без него.
Собака ждала. Люди разошлись. Состав ушёл. Она осталась.
А потом вернулась на следующий день.
И на следующий.
И через неделю.
И через месяц.
***
Я заметил её зимой. Шесть месяцев назад, когда снег только начал ложиться всерьёз. Рыжка сидела на платформе, дрожала от холода. Шерсть поредела, рёбра проступали. Но она была там. Ровно к семнадцати сорока трём. К вечернему поезду.
Не к утреннему. Не к дневному товарняку. Именно к вечернему – тому, на котором приезжал Алексей.
Я начал наблюдать. Рыжка приходила за пятнадцать минут до поезда. Садилась у столба номер четыре. Не у первого, не у шестого – именно у четвёртого. Того, напротив которого останавливался третий вагон. Того, из которого всегда выходил Алексей.
Когда поезд приходил, собака вставала. Смотрела на двери. Ждала, пока они откроются. Смотрела на выходящих людей. Потом двери закрывались, поезд уходил, и Рыжка ложилась на бетон.
Не скулила. Не выла. Просто ложилась.
Я подумал тогда: это не может продолжаться вечно.
Но продолжалось.
Семёныч, дежурный, говорил: «Верность, Николай Петрович. Верность до конца». Он крестился, глядя на собаку. Суеверный старик.
Марина, начальник станции, пыталась решить вопрос по-деловому. Три месяца назад вызвала волонтёров из города. Приехали двое, с переноской и добрыми намерениями. Поймали Рыжку, увезли в приют.
На следующий день собака была на платформе. К семнадцати сорока трём.
Марина махнула рукой: «Пусть живёт. Что я могу сделать?»
***
Месяц назад я начал оставлять ей еду.
Не подходил. Просто клал миску у угла депо, где собака иногда пряталась от ветра. Картошка с котлетой из столовой. Остатки каши. Что было.
Рыжка не ела при мне. Никогда. Я мог стоять в стороне, не двигаясь, просто смотреть. Она лежала, смотрела на миску, но не подходила. Стоило мне уйти – через час миска была пуста.
Я пытался положить еду рядом с ней, на платформе. Рыжка вставала и отходила. Не убегала. Просто отходила на несколько метров. Ждала, пока я уйду.
Она не искала помощи. Она искала хозяина.
***
У меня была жена. Восемь лет назад её не стало. Болезнь. Быстрая, злая. Три месяца – и её нет.
Её звали Вера. Мы прожили вместе двадцать шесть лет. Она работала в библиотеке, любила читать вслух по вечерам. Голос у неё был тихий, спокойный.
Я тогда не понимал, как дальше. Просыпался, шёл на работу, возвращался домой. Дом был пустым. Я ставил чайник, садился к столу, смотрел в окно. Ждал, когда привыкну.
Первый месяц я накрывал на два. По привычке. Ставил две чашки, два прибора. Потом спохватывался. Через полгода перестал ошибаться.
Не привык. Просто научился жить с пустотой.
Вещи её я не трогал два года. Думал: если уберу – значит, приму. Признаю, что её нет. Потом убрал. Не потому что принял. Потому что понял: вещи не возвращают людей.
Рыжка не могла этому научиться. Она не понимала смерть. Для неё хозяин просто не вернулся. Ещё. Но он вернётся. Завтра. Или послезавтра. Нужно только ждать.
Я смотрел на неё и думал: она не знает, что ждёт напрасно.
Но потом подумал: а может, это я не знаю, что значит ждать по-настоящему.
Я не ждал Веру. Я знал, что она не вернётся. Смерть – это окончательно. Но сердце не понимало ещё долго.
Рыжка не понимала ни разумом, ни сердцем. Для неё Алексей просто уехал. Как всегда. И должен вернуться.
Верность без понимания. Верность без надежды. Просто верность.
***
Семнадцать сорок три.
Вдали показался огонь фары. Рельсы загудели. Состав идёт.
Рыжка поднялась. Хромая, подошла ближе к краю платформы. Ближе, чем обычно. Я видел это из окна. Собака встала в метре от края. Смотрела на приближающийся поезд.
Я вышел из служебной комнатки. Не знаю почему. Просто вышел. Встал у стены, в стороне. Смотрел.
Поезд вошёл на станцию. Тормоза взвизгнули. Вагоны остановились. Двери открылись.
Вышли трое пассажиров. Женщина с сумкой, двое мужчин. Один пошёл к выходу, второй закурил, женщина поправила платок. Никто не обратил внимания на собаку.
Рыжка стояла неподвижно. Смотрела на двери третьего вагона. Висящий правый ус дрожал. Лапы не дрожали. Только ус.
Я видел её глаза. Тёмные, влажные. Собака смотрела на пустые двери и ждала.
Поезд стоял две минуты. Стандарт для Тихоречья. Самые долгие две минуты, которые я видел.
Двери закрылись. Проводник махнул рукой. Состав тронулся. Набрал скорость. Ушёл.
Рыжка не побежала за ним.
Раньше она смотрела вслед уходящему поезду. Смотрела, пока он не исчезал за поворотом. Но сегодня она не смотрела.
Собака медленно легла на бетон. Прямо там, где стояла. У края платформы. Положила морду на лапы. Закрыла глаза.
Бока вздымались тяжело. Дыхание было частым, прерывистым.
Я понял: она поняла.
Не сразу. Не в один день. Но за этот год – поняла. Что хозяин не вернётся. Что поезд приходит без него. Что ждать больше некого.
Но она всё равно пришла. Потому что это была её обязанность. Не надежда. Обязанность.
Последний раз. Последнее ожидание. Потому что сегодня год. Потому что так было правильно.
***
Я вышел из служебной комнатки. Форменная куртка – та самая, что ношу двадцать два года – хрустнула на морозе. Снег скрипел под ботинками.
Шёл медленно. Не хотел спугнуть.
Рыжка лежала у столба номер четыре. Услышала шаги, подняла голову. Посмотрела на меня. Не испуганно. Просто посмотрела.
Обычно она отходила, когда я приближался. Вставала и отходила на безопасное расстояние. Но сегодня не встала.
Я подошёл. Не близко. Метра на три. Остановился.
Стоял рядом.
Не звал. Не тянулся. Не гладил. Не говорил.
Просто стоял.
Рыжка смотрела на меня несколько секунд. Потом опустила голову обратно на лапы. Дышала тяжело. Бока вздымались и опускались. Глаза были открыты, но смотрели куда-то мимо.
Я стоял и думал: что я могу ей сказать? Что всё будет хорошо? Это ложь. Что хозяин не вернётся? Она уже знает.
Ничего не мог сказать.
Поэтому просто стоял.
Мы так простояли минут десять. Может, пятнадцать. Я не смотрел на часы.
Ветер стих. Стало тихо. Только дыхание собаки – тяжёлое, неровное.
Потом я развернулся и ушёл.
Не сказал ни слова. Не коснулся её. Просто ушёл.
Но я был рядом. В тот момент, когда она поняла окончательно – я был рядом.
Может, это что-то значило. А может, нет.
Я не знаю.
***
Через неделю Рыжка стала приходить – через день.
Весна начала пробиваться. Снег таял, бетон платформы чернел мокрыми пятнами. Воздух стал мягче. Рыжка приходила всё реже.
***
Сегодня к семнадцати сорока трём её не было.
Я стоял у окна. Смотрел на пустую платформу. На столб номер четыре. На облупленную краску.
Поезд пришёл. Постоял. Ушёл.
Собаки не было.
Я вышел из служебной комнатки. Обошёл платформу. Заглянул за будку дежурного. Там пусто.
Пошёл к старому депо.
Дверь была приоткрыта. Внутри пахло сыростью и ржавчиной. Бетонный пол, выбитые окна. Место, куда никто не ходит.
Рыжка лежала в углу. На боку. Лапы вытянуты. Морда спокойная.
Она не дышала.
Я присел рядом. Коснулся шерсти – холодная. Она ушла давно. Может, утром. Может, ночью.
Пришла сюда. В тихое место. Легла. Заснула.
И не проснулась.
***
Я похоронил её за депо. Земля была ещё мёрзлой, копать было трудно. Руки болели. Лопата звенела о камни.
Я выкопал яму. Глубокую. Чтобы весной никто не потревожил.
Опустил Рыжку туда. Завернул в старую куртку. Засыпал.
Поставил камень. Не памятник. Просто камень. Большой, серый. Чтобы знать, где место. Чтобы помнить.
Стоял над могилой и думал.
Верность – это не ожидание чуда.
Иногда это просто выбор оставаться на месте, даже когда возвращаться уже некому.
Рыжка сделала этот выбор триста шестьдесят пять раз.
Каждый день приходила. Садилась у столба. Ждала поезд. Смотрела на двери.
Не потому что верила. Потому что так было правильно.
Я постоял ещё минуту. Потом надел обратно и пошёл к станции.
Вечерний поезд придёт завтра в семнадцать сорок три.
Как всегда.
Но у столба номер четыре никого не будет.
Я буду смотреть из окна служебной комнатки. Как всегда. И буду видеть пустую платформу. Облупленный столб номер четыре.
И буду помнить.
Что верность – это не про возвращение.
Это про то, чтобы оставаться.
Даже когда остаёшься один.