Тосты в Кронштадте
Ну что, перебираемся в июль 1891 года, Кронштадтский рейд. Французская эскадра под трёхцветным флагом республики салютует российским берегам. А навстречу им на императорской яхте "Держава" выплывает сам Александр III – "Миротворец", консерватор, самодержец, который ненавидел всё, что хоть отдавало парламентаризмом и революцией. И вот этот русский медведь стоит со снятой фуражкой, слушая, как оркестр грянул "Марсельезу" – гимн тех самых французских революционеров, что когда-то казнили своего короля. Запрещённую во всей Европе песню.
Такова реальность 1891 года.
Как же так вышло? Ещё вчера "Марсельеза" ассоциировалась у российского истеблишмента с гильотиной и кощунством. А тут сам император подаёт руку наследникам якобинцев.
Франция к началу 1890-х задыхалась в одиночестве. Бисмарк создал такую систему союзов, что Париж оказался в блокаде. Мечта о реванше за унизительное поражение 1870 года, о возвращении Эльзаса и Лотарингии, так и осталась бы мечтой, если бы не появился шанс найти ключ к сейфу с русским бриллиантом. И этот ключ отлили финансисты и генштабисты.
Но насколько прочной оказалась эта любовь с первого бокала шампанского? Не превратился ли для Франции этот спасительный союз в удавку, которая привязала её судьбу к далёким балканским амбициям Петербурга? Давайте разбираться.
Основная часть
Блок 1: Дипломатия золотых франков
Любовь, как известно, творит чудеса. Но когда речь идёт о политике, чудеса обычно творят либо штыки, либо золото. В нашем случае – именно золото, а точнее, французские франки, хлынувшие в Россию широким потоком ещё до того, как дипломаты дописали последний пункт военной конвенции.
Тут стоит сразу расставить точки над и. Франция к концу 80-х годов XIX века накопила колоссальные денежные ресурсы, но была лишена возможности выгодно вложить их у себя – промышленность росла не так быстро, как сбережения. А Россия, наоборот, задыхалась без капиталов. Индустриализация, за которую зацепился Александр III, требовала бешеных денег. Казны не хватало. И тут, как спасительный круг, появляются французские банкиры.
Но не думайте, что это была простая благотворительность. Французские займы стали тем самым клеем, который склеил осколки двух враждебных миров.
Если в 1887 году русских ценных бумаг на парижской бирже было размещено всего на 60 млн франков, то к 1890 году эта цифра перевалила за 500 млн. А к моменту подписания военной конвенции в 1894 году общая сумма французских инвестиций в русские облигации и промышленность достигла астрономической по тем временам суммы в 2 миллиарда франков.
Парижская биржа в те годы работала как настоящее министерство иностранных дел, только быстрее и эффективнее. Пока политики спорили о легитимности самодержавия, банкиры Ротшильды и братья Перейра спокойно кредитовали строительство русских заводов. В итоге к 1914 году Франция вложила в Российскую империю около 12 миллиардов франков (почти треть всех своих зарубежных инвестиций!). Русские облигации стали любимой игрушкой французского буржуа – они считались надёжными, как скала, и приносили хороший процент.
И вот тут возникает главный парадокс этого блока. Кто же кого купил? Обычно считается, что Франция деньгами купила русского медведя. Но если копнуть глубже, то французский капитал сам попал в ловушку. К 1914 году Россия была должна Франции столько, что дефолт Петербурга мгновенно обанкротил бы половину парижских рантье. Получалась ситуация "милый, дай денег, а то я не смогу отдать тебе старые". Это делало Францию заложницей своего же союзника, вынуждая её поддерживать Россию в любых авантюрах – от болгарских кризисов до дальневосточных провокаций.
Когда в 1891 году президент Карно пил за здоровье царя, в кармане у него лежал не только тост, но и многомиллиардные векселя, которые требовали, чтобы русский медведь оставался здоровым и, главное, дружественным. Золото связало республику и империю намертво. Но надолго ли? И что взамен на эти франки получила французская армия?
Блок 2: Как затянуть петлю на шее кайзера
Итак, французские рантье раскошелились, русские казначеи получили вожделенные золотые слитки. Но для Парижа всё это было лишь инструментом. Цель была одна и формулировалась предельно кратко – чтобы германская военная машина больше никогда не посмела маршировать на Париж. А для этого немцам нужно было объяснить простую истину, что если они нападут на Францию, то тут же получат удар в спину от медведя. И наоборот. Война на два фронта – вот тот камень на шею, который союзники готовили для кайзера Вильгельма II.
1892 год, начальник французского генштаба генерал Буадефр приезжает в Петербург. Его встречают с распростёртыми объятиями, но в кабинете начальника Главного штаба Обручева начинается жесткий торг. Французы настаивали, что если Германия объявит мобилизацию, мы должны вступить в дело немедленно. Русские, помня о своих бескрайних просторах и нерасторопности железных дорог, просили тайм-аут. Итоговый документ гласил, что если Центральные державы (Германия или Австрия) нападают на одну из сторон, вторая обязана выступить немедленно.
Россия обязалась выставить против Германии 700-800 тысяч штыков уже на 15-й день мобилизации. По тем временам это был бешеный темп! Это стало возможным как раз благодаря тем французским франкам, что пошли на строительство стратегических железных дорог к западной границе. Французы, в свою очередь, обещали немедленно бросить в атаку 1 миллион 300 тысяч человек. Цифры, конечно, приблизительные, но суть в том, что Германия получала гарантированную мясорубку на два фронта.
Конвенция 1894 года стала той самой точкой невозврата. Она превратила Францию из одинокого волка, затравленного Бисмарком, в главу волчьей стаи. Но, как часто бывает в таких браках, кто-то неизбежно тащит одеяло на себя. И если для Парижа главным врагом всегда был Берлин, то для Петербурга круг интересов был куда шире: Балканы, проливы Босфор и Дарданеллы, а вскоре ещё и Дальний Восток. Получалось, что французские солдаты теперь должны были быть готовы проливать кровь за интересы, далёкие от Марселя.
Блок 3: Поцелуй Иуды
Финансы утрясли, дивизии пересчитали. Казалось бы, живи и радуйся. Но была одна заноза, которая колола Францию достаточно больно. Заноза эта называлась "политическая идентичность".
Как вы объясните простому рабочему-лионцу или парижскому буржуа-республиканцу, что он только что вложил свои сбережения в страну, где слово "конституция" считается крамолой, где студентов ссылают в Сибирь за чтение тех же книг, что лежат на столе у любого французского учителя? А никак. Поэтому пришлось включать не только печатный станок, но и пропагандистскую машину.
Конечно, социалисты во главе с Жаном Жоресом рвали и метали. Их любимая фраза звучала примерно так:
"Неужели мы променяем идеалы 1789 года на дружбу с казаками и жандармами, которые душат свободу?"
Жорес был не одинок. Часть радикалов и левых республиканцев считала, что союз с самодержавием – это предательство духа Франции. И знаете, они были по-своему правы. Но что такое идеалы, когда на кону выживание нации?
Я не перестаю удивляться, как легко манипулировать общественным мнением. Ещё вчера Россия была оплотом мракобесия, а сегодня – "наша любимая союзница, опора христианства на Востоке". Даже "Марсельеза" в Кронштадте перестала быть революционной угрозой, а стала просто красивым гимном дружественной державы. Император якобы вообще подпевал и этого было достаточно, чтобы миллионы французов проглотили пилюлю.
К середине 1890-х годов в моду пошло всё русское. Балеты, икра, меха, стиль "à la russe". Всё это создавало ощущение почти родственной близости.
Но за красивыми тостами скрывался циничный расчёт. Французский политик Жорж Клемансо, который, хоть и относился сдержано, но к 1905 году переметнулся в другой лагерь:
"Французская республика могла заключить союз с русской абсолютной монархией, поскольку этого требовали её интересы, но это ни в коем случае не требовало от неё самоотрицания и оправдания царских репрессий"
И вот тут-то и скрыта главная трагедия Франции. Чтобы выжить, ей пришлось стать заложницей не только русских денег, но и русской политики. Идеологический дискомфорт удалось приглушить, но цена этого – потеря своего морального компаса.
Бриллиант или булыжник на шее?
Итак, Франция получила то, чего хотела. К 1894 году она вырвалась из дипломатической изоляции, наглухо запечатанной Бисмарком. Русский "паровой каток" был запущен в противовес германской машине. Казалось бы живи и наслаждайся реваншистскими мечтами.
Но, как это часто бывает в жизни, за красивой витриной скрывалась долговая яма. В сухом остатке мы имеем гениальный, но опасный "брак по расчету".
Франция мечтала о реванше с Германией, а получила обязанность, где любой конфликт Сербии с Австрией, любая русская авантюра в проливах или на Дальнем Востоке автоматически становилась головной болью Парижа. В 1904 году грянет Русско-японская война, и Франции, скрепя сердце, придётся утихомиривать Германию, которая попытается этим воспользоваться, и одновременно ублажать Англию.
Что делать, если Россия завязнет в Маньчжурии, а Германия решит ударить по Франции? Русские дивизии могут просто не успеть. Выход был только один – срочно искать любовницу вдобавок к строгой жене. И этой любовницей стала "владычица морей" Британия. Антанта, или "Сердечное согласие", стала логичным продолжением этой истории.
Так был ли этот союз ошибкой? Альтернативы у Франции не было. Сидеть в одиночестве перед лицом объединённой Германии с её растущей промышленностью – самоубийство. Но, заключая этот пакт, Париж подписался под тем, что его судьбу будут решать не только на Сене, но и на Неве.
А что думаете вы? И был ли у Франции другой путь, кроме как в объятия царя?
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора", а также благодарность тем, кто поправляет/дополняет материал! Очень рад, что на канале собралась думающая аудитория!
Также на канале можете ознакомиться с другими статьями, которые вам могут быть интересны: