Меня зовут Виктор Андреевич Соколов. Мне 52 года. Последние пять лет живу один на метеостанции в Карелии, на берегу озера Пяозеро. До ближайшего поселка Лоухи — 80 километров через глухой лес. Работаю лесником-охотоведом, веду наблюдение за погодой, слежу за заповедником, охраняю природу от браконьеров. Это не романтика таежной жизни, как думают городские. Это тяжелый труд, одиночество и постоянная борьба с собой.
Раньше жил в Петрозаводске, работал в лесхозе инженером, был женат на Ларисе. Мы прожили вместе 23 года, строили планы, мечтали о детях, но так и не получилось. Потом у нее обнаружили рак. Четвертая стадия — метастазы по всему телу. Врачи сказали: полгода, может год, если повезет.
Я бросил работу, продал квартиру, увез ее сюда, на станцию. Думал, чистый воздух, тишина, покой помогут. Мы прожили здесь 8 месяцев. Она умерла на моих руках холодной мартовской ночью, когда метель выла за окном так, что, казалось, весь мир рушится.
После похорон я вернулся на станцию и остался. Не смог вернуться в город, где каждый угол напоминал о ней. Здесь проще. Лес не задает вопросов, озеро не требует объяснений, звери не лезут с соболезнованиями.
Устроился официально лесником, получаю небольшую зарплату, живу в домике 5 на 6 метров с печкой и керосиновой лампой. Электричества нет, интернета нет, телефона нет. Есть рация для связи с базой раз в день. Этого достаточно.
Последние полгода занимаюсь сбором доказательств против браконьеров. Замечал следы незаконной охоты: капканы на медведей, туши, разделанные прямо в лесу. Фотографировал все, записывал координаты, собирал улики. Понимал, что это опасно, но молчать не мог. Заповедник гибнет, медведей становится меньше с каждым годом, волки уходят дальше на север. Кто-то организовал это в промышленных масштабах. Медвежьи лапы и желчь идут в Китай, там за это платят бешеные деньги. Рынок огромный, а наказание смешное.
Месяц назад на меня напали. Возвращался с обхода территории вечером, уже смеркалось. Двое в масках выскочили из-за деревьев: один с ножом, второй с битой. Требовали отдать фотоаппарат и ноутбук. Я не из тех, кто сдается без боя. Успел развернуть ружье, выстрелил в воздух. Один бросился бежать, второй попытался выхватить оружие. Завязалась драка. Он полоснул меня ножом по левой руке — глубокий порез от локтя до запястья. Я ударил его прикладом по голове, он упал.
Добрался до станции, сам себе зашил рану, обработал спиртом. Шрам остался длинный, уродливый, напоминает о том, что игра идет серьезная. Тогда я списал нападение на случайных браконьеров, которые испугались, что их вычислили. Сделал копии всех фотографий в облачное хранилище на всякий случай. Продолжил работу. Но после того дня стал осторожнее: ружье всегда держал заряженным, на обходы ходил днем, ночью дверь запирал на засов.
23 августа вернулся на станцию после недельного обхода дальнего участка. Устал до предела, рюкзак тяжелый, ноги гудят, спина болит. Прошел больше 100 километров по бурелому и болотам, проверял капканы, снимал их, фотографировал. Нашел три свежие туши медведей, у всех вырезаны лапы и желчные пузыри. Звери промучились в капканах по несколько дней, умирали в агонии. Зрелище тяжелое, даже для меня, видавшего всякое.
Подошел к станции около семи вечера, солнце еще светило, но уже низко, скоро закат. Август, дни стали короче, ночи холоднее. Разгрузил рюкзак в доме, скинул мокрую одежду, поел остатки тушенки с хлебом, выпил горячего чаю. Хотел сразу завалиться спать, но грязь на теле невыносимая. Неделю не мылся, пот, грязь, запах дыма от костров въелся в кожу. Решил сходить в баню, быстро помыться, потом спать.
Баня стоит метрах в 30 от дома, на самом берегу озера, под соснами. Построил ее сам на второй год после смерти Ларисы. Бревенчатая, с предбанником и парилкой, печка-каменка, полок широкий. Топлю раз в неделю, если дома. Иду к бане, смотрю и замечаю странность. Из трубы идет дым. Тонкой струйкой поднимается в вечернее небо, растворяется над соснами. Останавливаюсь, как вкопанный. Я не топил баню перед уходом неделю назад. Точно не топил. Значит, кто-то здесь. Сердце начинает биться быстрее, во рту пересыхает. Руки сами тянутся к ружью, но оно осталось в доме. Проклинаю себя за беспечность.
Осторожно подхожу ближе, стараясь не шуметь. Дверь бани приоткрыта, изнутри пробивается слабый свет, похоже на свечу или керосиновую лампу. Прислушиваюсь. Тихо. Только потрескивание дров в печке, плеск воды в озере, шум сосен. Никаких голосов, никаких шагов. Прошло секунд 30 тишины.
Мы смотрели друг на друга: она с ужасом, я с недоумением. Наконец она заговорила хриплым голосом, будто горло пересохло. Спросила, кто я.
— Представился спокойно: Виктор Андреевич Соколов, лесник на метеостанции, это моя баня. Спросил, кто она.
Женщина молчала, решая, доверять ли мне. Потом медленно представилась. Елизавета Крылова. Сказала, что сбежала из Москвы. Яхта затонула в Онежском озере, но это не случайность. Она инсценировала собственную смерть.
Сердце ёкнуло. Дочь миллиардера Сергея Крылова, владельца компании «Северный алмаз». Три дня назад по рации передавали о пропавшей при крушении яхте. Все считают её мёртвой, а она сидит передо мной живая, с бриллиантами на шее и синяками на запястьях.
Она начала рассказывать. Отец решил выдать ее замуж против воли за Германа Волкова, нефтяного олигарха. Ему 54, ей 29. Свадьба планировалась через неделю для слияния бизнесов. Она отказывалась три месяца, но отец угрожал лишением наследства. Последние две недели держали в особняке под арестом. Герман приезжал, хватал ее, говорил непристойности. Отец молчал, будто она товар для продажи.
Нашла помощника. Яхтсмена Андрея, заплатила 2 миллиона за инсценировку аварии. 16 августа вышли в озеро, яхта затонула по плану. Она в гидрокостюме доплыла до берега, спрятала костюм, пошла через лес. С собой только документы, деньги и телефон. Украшения надела, чтобы потом продать. Бриллиантовое колье стоит 300 тысяч долларов. Шла три дня через карельские леса. Ела ягоды, пила из ручьев, ночевала под елями. Телефон разбился на второй день. Ноги стерлись, одежда порвалась. На четвертый день вышла к озеру, увидела станцию. Дом был заперт, нашла баню открытой. Растопила печку, ждала.
Я слушал молча. История правдоподобная, но что-то не сходится. Синяки на запястьях яркие, свежие, фиолетовые. Такие бывают максимум сутки-двое. Если сбежала 4 дня назад, должны уже желтеть. Эти выглядят вчерашними. Второе. Зачем надевать бриллиантовое колье на побег через лес? Сверкает, привлекает внимание. Логичнее спрятать в карман. Третье. Телефон последней модели за 100 тысяч. Зачем брать дорогущий гаджет в опасный побег? Непрактично. Но промолчал, кивнул. Сделал вид, что верю. Решил сначала накормить, дать одежду. Потом разберусь. Она на моей территории, бежать некуда.
Сказал, что пойдем в дом, там теплее. Накормлю, дам чистую одежду. Елизавета встала, ноги подкосились. Четыре дня без еды, обезвоживание. Подхватил под локоть, она прислонилась ко мне, легкая, истощенная. Медленно дошли до дома.
Ввёл её внутрь. Печка горела, тепло. Достал запасную одежду: фланелевую рубашку, спортивные штаны, шерстяные носки. Протянул ей, велел переодеться. Отвернулся к печке, начал готовить. Слышал шорох за спиной. Через минуту она сказала, что готова.
Обернулся. Рубашка огромная на ней, рукава закатаны, штаны подвернуты. Волосы зачесаны назад, лицо чистое, бледное. Приготовил уху из щуки, нарезал черный хлеб, заварил чай. Она ела жадно, быстро, будто неделю голодала. Когда доела, спросил, лучше ли. Кивнула, сказала, что намного лучше.
Сидели за столом, пили чай. Время близилось к полуночи. Она зевнула, извинилась. Призналась, что устала смертельно, четыре дня почти не спала. Указал на нары, сказал, чтобы ложилась. Она легла, я накрыл ее одеялом. Спросила, где я буду спать.
— Ответил, что на полу у печки. Привык в лесу на земле спать.
Она возразила, что так нельзя, это мой дом. Предложила самой лечь на пол. Покачал головой. Она гостья, истощенная, ей нужна кровать. Я привычный. Она помолчала, потом попросила лечь рядом. Места хватит, к тому же ей страшно одной. Вдруг кошмары или кто придет? Рядом спокойнее.
Я замер. Не ожидал такого. Спать рядом с незнакомкой неправильно. Но она смотрела с мольбой, в глазах страх. Понял, что ей нужна не близость, а защита, присутствие. Кивнул. Лягу рядом, но поверх одеяла, на расстоянии. Она поблагодарила. Дождался, пока устроится, лег рядом на спину, руки вдоль тела. Между нами 30 сантиметров. Через 10 минут ее дыхание стало ровным. Заснула.
А я не спал, лежал, обдумывая странности в ее рассказе. Синяки свежие, украшения на виду, дорогой телефон. Что-то здесь не так. Но разберусь завтра.
Проснулся в 6 утра по привычке, хотя спал от силы часа 4. Тело само включилось в привычный режим, годами наработанный. Елизавета спала рядом крепко, дышала ровно и глубоко, лицо расслабленное, впервые без напряжения. Осторожно поднялся с нар, стараясь не разбудить. Оделся тихо, вышел на улицу.
Утро было холодное, свежее. Туман стелился над озером густым молочным одеялом, скрывая противоположный берег. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в бледные розовые и оранжевые тона. Воздух пах мокрой хвоей, прелыми листьями и озерной водой. Прошел к берегу, присел на корточки, зачерпнул пригоршню воды, плеснул на лицо. Ледяная, обжигающая, мгновенно прогоняющая остатки сна. Пальцы онемели за 10 секунд. Умылся быстро, встал, отряхнулся.
Стоял на берегу, смотрел на туман над водой и вспоминал Ларису. Именно здесь, на этом месте, мы вместе строили баню семь лет назад. Она еще была здоровой, сильной, полной жизни. Таскала бревна наравне со мной, пилила, подавала инструменты, шутила. Говорила, что мечтает париться здесь каждую неделю и прыгать в озеро даже зимой, когда лед и проруби. Мечтала дожить до старости вместе, сидеть на этом берегу, держась за руки, смотреть на закаты. Не дожила. Рак забрал ее за восемь месяцев. Последние три месяца я выхаживал ее здесь, на станции. Кормил с ложки, носил на руках, читал вслух книги, которые она любила. Она угасала с каждым днем, таяла на глазах, превращалась в тень. В последнюю ночь она попросила открыть окно, чтобы слышать шум озера. Я открыл. Она слушала волны, улыбалась слабо. Потом закрыла глаза и больше не открыла. Умерла тихо, без мучений, во сне. Я сидел рядом, держал ее руку и не сразу понял, что ее больше нет.
После похорон вернулся сюда и остался навсегда. Не смог вернуться в Петрозаводск, где каждый угол кричал о ней. Здесь легче. Лес, озеро. Работа не дает времени думать о потере. Пять лет прошло, а боль все еще острая, просто научился жить с ней.
Вернулся в дом через полчаса. Зашел тихо, думал, что Елизавета еще спит. Но она сидела на нарах, обнимала колени руками, плакала беззвучно. Слезы текли по щекам ручьями, капали на рубашку, оставляя темные пятна. Лицо красное, опухшее. Я замер в дверях, не зная, что делать. Она заметила меня, быстро вытерла слезы ладонями, попыталась улыбнуться. Извинилась дрожащим голосом. Сказала, что приснился кошмар про свадьбу. Во сне она стояла в белом платье перед алтарем, рядом Герман, священник читал молитву. Она пыталась кричать, что не хочет, не согласна, но голос не звучал. Открывала рот, а звука нет. Герман брал ее за руку, сжимал так сильно, что кости хрустели. Она проснулась от собственного крика.
Я подошел неловко, сел рядом на краешек нар, оставляя расстояние. Не умею утешать, пять лет не было рядом человека, которому нужны утешения.
— Сказал коротко, что это просто сон, кошмары пройдут со временем, когда она будет в безопасности.
Она кивнула, но слезы не прекращались. Спросила меня о прошлом. Откуда я здесь, почему один, есть ли семья? Голос ее был тихий, робкий, будто боялась быть навязчивой.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом рассказал коротко. Про Ларису, про рак, про восемь месяцев здесь, про ее смерть. Про то, что после нее не смог вернуться к людям, остался в лесу навсегда.
Елизавета слушала, смотрела на меня по-новому. В глазах появилось понимание, сочувствие, боль за чужое горе. Она медленно произнесла, что мы похожи. Оба бежим от боли, прячемся в одиночестве, боимся снова открыться. Только я бегу от прошлого, а она от будущего.
Потом призналась в своем прошлом. Три года назад был парень, Артем. Встречались два года, любили друг друга, планировали свадьбу. Потом у нее обнаружили эндометриоз, потребовалась сложная операция. После операции врачи сказали, что детей иметь не сможет. Когда Артем узнал, ушел через неделю. Сказал, что ему нужна женщина, способная родить наследников, продолжить род. Без объяснений, без поддержки. Просто собрал вещи и исчез из ее жизни.
Она была сломлена тогда полностью. Три месяца не выходила из дома, плакала, хотела умереть. Потом решила, что больше никогда не будет доверять мужчинам. Закрылась, погрузилась в работу, строила карьеру в компании отца. Стала финансовым директором в 26 лет. Доказывала всем и себе, что она больше, чем просто красивая оболочка, больше, чем потенциальная мать. Но отец все равно видел в ней только актив для сделки, инструмент для расширения бизнеса.
Я слушал молча, кивал. Понимал ее боль. Люди умеют предавать изощренно. Артем предал, отец предал. Она осталась одна, как и я. Мы действительно похожи. Два одиноких человека, раненых жизнью, случайно встретившиеся в глухой тайге.
— Сказал ей, что сейчас приготовлю завтрак, а потом нужно решать, что делать дальше. Связаться с властями, сообщить, что она жива, организовать эвакуацию.
Она напряглась мгновенно. Попросила не торопиться. Сказала, что боится звонить в полицию. Среди них могут быть люди отца, продажные, коррумпированные. Если отец узнает, где она, пришлет охрану, заберет силой. Просила подождать хотя бы день, дать ей время подумать, куда бежать дальше.
Я согласился неохотно. Понимал, что задерживать ее у себя опасно. Если кто-то узнает, меня обвинят в укрывательстве или хуже. Но выгонять беззащитную женщину в лес не мог. Совесть не позволяла. Решил дать ей день-два на размышления и отдых.
Приготовил завтрак. Овсяную кашу на молоке, яичницу из трех яиц, хлеб с маслом и медом, чай. Мы ели молча, каждый думал о своем. За окном туман начал рассеиваться, солнце поднималось выше, озеро блестело серебром.
После завтрака Елизавета предложила помочь по хозяйству. Сказала, что не может просто сидеть сложа руки, пока я работаю. Хочет быть полезной. Я засомневался, но согласился. Показал ей, как носить воду из ручья, как подбрасывать дрова в печку, как мыть посуду. Она старалась, но видно было, что впервые в жизни делает такие простые вещи. Руки неумелые, движения неловкие. Пару раз пролила воду, обожгла палец о горячую печку, разбила кружку. Но не жаловалась, не хныкала. Училась терпеливо, повторяла снова и снова.
Я смотрел на нее и думал, что за несколько часов она стала другой. Вчера была напуганная девочка в полотенце. Сегодня женщина, пытающаяся выжить и приспособиться. К обеду она уже неплохо справлялась с простыми задачами. Мы сидели на крыльце, пили чай, смотрели на озеро. Впервые за пять лет я не чувствовал давящего одиночества. Рядом был человек, живой, настоящий, и это было странно приятно.
После обеда мне нужно было проверить метеооборудование — ежедневная обязанность, которую нельзя откладывать. Данные передаю на базу каждый вечер в 18:00 по рации. Температура воздуха, давление, влажность, количество осадков, направление ветра. Предложил Елизавете пойти со мной, показать, чем занимаюсь. Она согласилась с интересом, сказала, что никогда не видела метеостанцию вблизи.
Вышли на площадку за домом, где установлено оборудование. Барометр-анероид в защитном кожухе, термометр ртутный в белой будке на высоте двух метров, осадкомер цилиндрический, флюгер на шесте. Все простое, надежное, советских времен, работает десятилетиями без сбоев. Начал объяснять, как снимать показания, как записывать в журнал, как калибровать приборы раз в месяц. Елизавета слушала внимательно, кивала, пыталась запомнить. Попросила дать ей попробовать самой. Протянул журнал и карандаш, показал, куда записывать цифры.
Она подошла к термометру, прищурилась, пытаясь разглядеть деление на шкале. Назвала температуру неправильно, перепутала плюс с минусом. Исправил ее мягко. Она смутилась, попробовала снова. На этот раз правильно. Потом попросила показать, как проверять осадкомер. Объяснил, что нужно вынуть внутренний цилиндр, слить воду в мерный стакан, записать количество миллиметров. Она взялась за цилиндр обеими руками, потянула резко. Цилиндр выскочил неожиданно, вода выплеснулась, залила ей ноги и мою рубашку на ней. Она вскрикнула, отпрыгнула, цилиндр упал на траву с глухим стуком. Я поднял его, осмотрел. Не поврежден, повезло.
Елизавета извинялась виновато, лицо красное от стыда.
— Сказал, что ничего страшного, с первого раза редко получается правильно. У самого в первый год работы такое случалось по 10 раз на дню.
Она улыбнулась слабо, но напряжение в плечах осталось.
Вернулись в дом. Нужно было растопить печку заново, она почти погасла за день. Предложил Елизавете попробовать самостоятельно. Она согласилась уверенно, решила доказать, что не совсем бесполезная. Я показал, как укладывать бересту, тонкие лучины, потом средние поленья, как поджигать спичкой снизу. Отошел в сторону, наблюдал.
Она открыла дверцу печки, заглянула внутрь неуверенно. Взяла бересту, положила комком в центр. Я хотел поправить, сказать, что нужно расправить, но промолчал. Пусть учится на ошибках. Она положила сверху толстые поленья сразу, без тонких лучин. Чиркнула спичкой, поднесла к бересте. Береста вспыхнула ярко, но толстые поленья не загорелись. Дым пошел густой, повалил в комнату, потому что она забыла открыть заслонку трубы. Через минуту комната наполнилась едким серым дымом, щипала глаза, запершило в горле. Елизавета закашлялась, замахала руками, пытаясь разогнать дым.
Я быстро подошел, открыл заслонку, вытащил из печки тлеющие поленья, выбросил на улицу. Открыл окна и дверь настежь, устроил сквозняк. Дым начал выходить медленно. Елизавета стояла у стены, кашляла, слезы текли из красных глаз. Извинялась между приступами кашля, говорила, что идиотка, ничего не умеет.
Я покачал головой, сказал спокойно, что в первый год сам чуть не спалил станцию. Забыл закрыть дверцу печки на ночь, искра выскочила, подожгла половик. Проснулся от запаха гари, еле успел залить. С тех пор проверяю дверцу по три раза перед сном.
Она посмотрела на меня удивленно, потом впервые за эти дни рассмеялась. Смех тихий, но настоящий, искренний. Сказала, что представила меня в панике с ведром воды, и стало смешно. Я тоже улыбнулся уголками губ. Давно не улыбался, мышцы лица отвыкли. После смерти Ларисы смеяться было не над чем. А сейчас вот улыбаюсь на глупую историю из прошлого.
Растопил печку сам, правильно, быстро. Она смотрела внимательно, запоминала каждое движение. Пообещала, что завтра попробует снова и не накурит дома.
После печки нужно было наколоть дров на завтра. Вышли к сараю, где лежат напиленные чурки. Взял топор, показал ей, как правильно держать, как замахиваться, как бить точно в центр, используя вес топора, а не силу рук. Она слушала, кивала, попросила дать попробовать. Протянул ей топор. Она взяла двумя руками, подняла над головой неуверенно. Топор тяжелый, килограмма три с половиной, для ее худых рук почти неподъемный. Качнулась, еле удержала равновесие. Замахнулась неловко, ударила. Топор соскользнул по чурке, прошел в сантиметре от ее ноги, воткнулся в землю. Она вскрикнула, отпрыгнула, бледная как полотно.
Я подошел быстро, забрал топор.
— Сказал строго, что так можно отрубить себе ногу или покалечиться серьезно. Нужно учиться осторожно, под присмотром.
Встал позади нее, обнял руками, взял ее ладони в свои. Направил ее руки на рукоять топора, показал правильный хват. Поднял топор вместе с ней, ее руки в моих. Замахнулся, контролируя движение. Опустил топор точно в центр чурки. Полено раскололось пополам с глухим треском, половинки упали в стороны.
Елизавета замерла в моих руках. Чувствовал ее дыхание, участившееся. Чувствовал тепло ее спины, прижатой к моей груди. Пахло от нее дымом от печки и моим хозяйственным мылом. Волосы щекотали мне подбородок.
— Она тихо поблагодарила, голос дрожал слегка.
Я отпустил ее руки, отступил на шаг. Странное ощущение было. Близость, которой не было пять лет. Не сексуальная, но интимная. Тепло другого человека, доверие, контакт.
Она попробовала еще раз самостоятельно, на этот раз более уверенно. Расколола полено, пусть и не с первого удара, а с третьего. Обрадовалась, как ребенок, улыбнулась широко. Сказала, что получилось, что научилась. Я кивнул одобрительно.
Мы кололи дрова вместе еще полчаса. Она старалась, училась быстро. Руки покраснели, на ладонях начали натираться мозоли, но не жаловалась. Видел, что для нее это проверка себя, доказательство, что способна выжить вне комфорта.
Вернулись в дом к шести вечера. Время связи с базой. Включил рацию, настроил частоту. Треск помех, потом знакомый голос диспетчера Антонины Петровны из поселка Лоухи. Она передала сводку погоды на завтра, спросила мои данные. Я продиктовал цифры из журнала. Она записала, подтвердила прием. Потом добавила новость. Сказала, что спасательная операция по поиску Елизаветы Крыловой продолжается уже четвертый день. Найдены обломки яхты на дне Онежского озера. Водолазы подняли часть корпуса, экспертиза подтвердила, что затопление было намеренным, пробоины изнутри.
Тело яхтсмена Андрея Соколова найдено на берегу в 50 километрах от места крушения. Убит выстрелом в затылок из пистолета калибра 9 мм. Полиция возбудила уголовное дело по факту заказного убийства. Подозревают, что Елизавету Крылову похитили, а яхтсмена убрали как свидетеля. Отец Сергей Крылов дал большое интервью по федеральным каналам, умолял похитителей вернуть дочь живой, обещал любой выкуп, гарантировал безопасность, просил не причинять ей вреда.
Я слушал, не отрываясь от рации. Сердце забилось быстрее. Яхтсмена убили. Выстрел в затылок — классическая казнь. Полиция считает это похищением с выкупом. Значит, ищут преступников, а не саму Елизавету.
Повернул голову, посмотрел на нее. После сообщения о смерти Андрея Елизавета сидела на лавке молча целый час. Смотрела в одну точку на стене, не моргая, не двигаясь. Дыхание поверхностное, губы сжаты до белизны.
Я ходил по комнате, пытался успокоиться, собраться с мыслями. В голове крутились вопросы. Кто убил яхтсмена? Почему именно выстрел в затылок — профессиональная казнь? Знала ли Елизавета, что его убьют? Что она мне не договаривает?
Наконец не выдержал. Подошел к ней, встал перед ней, заставил посмотреть на меня. Сказал жестко, что нужна вся правда, без недомолвок и лжи. Либо она рассказывает все прямо сейчас, либо я иду к рации и вызываю полицию. Пусть они разбираются. Я не буду укрывать человека, который что-то скрывает от меня в моем же доме.
Она подняла на меня глаза, красные от невыплаканных слез. Молчала еще минуту, решая, говорить или нет. Потом медленно кивнула, вздохнула глубоко. Согласилась рассказать все, абсолютно все. Попросила только не перебивать, дослушать до конца. Я кивнул, сел напротив на табурет, скрестил руки на груди.
Она начала говорить медленно, тихо, с перерывами. Голос дрожал, срывался на некоторых словах.
Два месяца назад она случайно нашла в личном компьютере отца защищенную папку с перепиской. Отец забыл выйти из аккаунта, она зашла с его компьютера проверить рабочую почту компании. Увидела странную папку, зашифрованную, но пароль был сохранен в системе автоматически. Открыла из любопытства. Там была переписка с неким Глебом Орловым, начальником охраны компании. Обсуждали нелегальную добычу алмазов на территории заповедника Костомукшский. Официально там запрещена любая промышленная деятельность, заповедная зона. Но компания «Северный Алмаз» ведет добычу тайно уже три года. Подкупили местную администрацию, экологов, проверяющих. Документы сфальсифицированы, отчеты липовые. Прибыль огромная, сотни миллионов рублей ежегодно.
Но это не все. Там же организовали браконьерство. Убивают медведей, вырезают лапы и желчные пузыри, продают в Китай за огромные деньги. Китайская медицина платит безумные суммы за медвежью желчь, считая ее целебной. Один пузырь стоит десятки тысяч долларов. За три года убили больше 50 медведей. Популяция в заповеднике сократилась критически.
Елизавета была шокирована. Не знала, что отец способен на такое. Всегда считала его жестким бизнесменом, но честным. Оказалось, что он преступник, готовый уничтожать природу ради денег. Она скопировала все документы, переписку, фотографии на флешку. Решила передать в прокуратуру анонимно. Хотела остановить это варварство.
Но кто-то из ИТ-отдела компании заметил, что кто-то заходил в защищенную папку с компьютера отца. Доложил ему. Отец проверил логи, понял, что это была она. Вызвал ее на разговор, кричал, угрожал. Она не созналась, что скопировала файлы, сказала, что просто случайно открыла папку, ничего не читала. Отец не поверил, но доказательств не было.
Тогда он придумал план. Решил срочно выдать ее замуж за Германа Волкова. По закону супруги не обязаны свидетельствовать друг против друга. Если она жена Волкова, не сможет свидетельствовать против отца в суде, даже если передаст документы прокуратуре. К тому же Волков имеет влияние в правоохранительных органах, сможет замять дело, если что. Свадьбу назначили через три недели против ее воли.
Последние две недели ее держали в особняке фактически в плену. Герман Волков приезжал несколько раз, вел себя отвратительно. Хватал ее за грудь, за бедра, прижимал к стенам, шептал, что после свадьбы будет делать с ней все, что захочет, она его собственность. Отец стоял в соседней комнате, знал, что происходит, но не вмешивался. Для него она была просто пешкой в игре, инструментом для спасения бизнеса.
Тогда Елизавета окончательно решила бежать. Организовала план с яхтсменом Андреем, заплатила ему 2 миллиона. Он согласился помочь, потому что втайне любил ее 3 года, надеялся, что после побега она будет с ним. Но она не любила его, использовала его чувства. Обещала, что через месяц они встретятся, получат остальные деньги и свободу. Врала, собиралась исчезнуть навсегда, не встречаться.
План сработал. Яхта затонула, она спаслась. Но Андрея убили. Она не знала, что его убьют. Думала, что отец поверит в несчастный случай, объявит ее погибшей, успокоится. Но отец умнее. Он понял, что это инсценировка. Приказал Глебу Орлову найти яхтсмена и убрать. Глеб нашел Андрея через два дня, застрелил, как ненужного свидетеля.
Теперь ищут ее, но не для спасения, а чтобы убрать и ее. Она стала опасна, знает слишком много, у нее есть доказательства. Флешка с документами спрятана в подкладке ее разорванной куртки, которая валяется в бане. Она не сказала мне раньше, боялась, что я откажусь помогать, если узнаю, что замешан криминал, что за ней охотятся убийцы, а не просто деспотичный отец.
Я слушал, не перебивая, как обещал. Сердце билось все быстрее. Нелегальная добыча в заповеднике. Браконьерство медведей. Лапы и желчь.
Я встал резко. Подошел к сундуку, достал из него свой ноутбук. Включил, открыл папку с фотографиями. Показал ей экран. Фотографии мертвых медведей. Десятки снимков. Туши разделанные, лапы отрезаны, животы вспороты. Капканы браконьерские, замаскированные в лесу. Следы вездеходов, ведущие к незаконным разработкам. На одной фотографии крупным планом рука браконьера в перчатке держит нож. На запястье видна татуировка: корона и под ней инициалы СК — Сергей Крылов.
— Я собираю эти доказательства последние полгода. Фотографирую следы преступлений, фиксирую координаты, веду журнал. Готовлю отчет для Министерства природных ресурсов. Хотел передать через месяц, когда соберу полную картину. Месяц назад на меня напали двое в масках. Пытались отобрать фотоаппарат и ноутбук. Один полоснул меня ножом по руке, шрам остался. Я тогда не понял, кто это был. Списал на случайных браконьеров. Теперь понимаю. Это были люди ее отца. Глеб Орлов или его подчиненные. Они знали, что я собираю улики, пытались остановить.
Елизавета смотрела на фотографии, бледнела все больше. Прошептала, что это дело рук ее отца. Все это его приказы, его преступления. Она виновата, что не остановила раньше, что молчала, боялась.
Я сел обратно, потер лицо руками. Голова раскалывалась. Мы с ней занимаемся одним делом. Собираем доказательства против одного и того же человека. Сергея Крылова, миллиардера, который считает, что деньги позволяют все. Убивать животных, уничтожать природу, распоряжаться судьбами людей.
— Спросил ее, где флешка точно.
— Она сказала, что в подкладке куртки, зашита в потайной карман.
Я встал, вышел в баню, нашел ее разорванную куртку на полу. Нащупал в подкладке что-то твердое. Распорол шов ножом, достал маленькую флешку на 16 гигабайт. Вернулся в дом. Вставил флешку в ноутбук. Открыл файлы. Там сотни документов: переписка, договоры фальшивые, фотографии нелегальных разработок, финансовые отчеты, схемы отмывания денег. Полный архив преступлений за три года. Этого достаточно, чтобы посадить Крылова на 15–20 лет.
Посмотрел на Елизавету. Она сидела, обняв себя руками, дрожала.
— Спросил, что она хочет делать дальше.
— Она ответила тихо. Хочет передать все.
Дождь лил всю ночь, не переставая. Мы сидели за столом, изучали файлы на флешке, сопоставляли с моими фотографиями. Керосиновая лампа освещала комнату тусклым желтоватым светом, отбрасывая длинные тени на стены. За окном выли порывы ветра, гнули сосны, гнали волны по озеру. Ощущение было такое, будто весь мир сжался до этой комнаты, до нас двоих и этих проклятых доказательств.
Елизавета нашла в файлах список имен. Чиновники местной администрации, экологи природоохранных служб, инспекторы заповедника. Все получали ежемесячные выплаты от компании «Северный Алмаз». Суммы разные, от 100 тысяч до миллиона рублей. Кто-то получал деньги наличными через курьеров, кто-то переводами на счета родственников в других странах. Схема отработанная, годами налаженная. Целая сеть коррупции, охватывающая весь регион.
Я смотрел на эти имена и узнавал некоторые. Николай Воронов, главный инспектор заповедника, с которым встречался дважды за последний год. Приятный мужчина, вежливый, интересовался моей работой. Оказывается, все это время получал взятки, покрывал браконьеров. Марина Лебедева, эколог из Министерства природных ресурсов Карелии. Подписывала фальшивые отчеты, подтверждала, что в заповеднике все в порядке, популяция медведей стабильна. За 300 тысяч рублей ежемесячно.
Чувство отвращения накатывало волнами. Эти люди присягали защищать природу, а продались за деньги. Предали свой долг, свою совесть, обрекли десятки животных на мучительную смерть в капканах. Все ради квартир, машин, отдыха на курортах.
Елизавета нашла еще один файл. Видеозапись с камеры наблюдения из офиса отца. Датировано 25 июля, три недели назад. На записи Сергей Крылов сидит за массивным столом из красного дерева, напротив него Глеб Орлов. Крупный мужчина лет 45, бритая голова, шрам через левую бровь, татуировка на шее. Говорят о проблеме. Какой-то лесник на Пяозере собирает доказательства браконьерства, фотографирует туши, записывает координаты. Нужно остановить его, пока не передал информацию властям. Крылов приказывает Глебу организовать нападение. Запугать лесника, отобрать технику, уничтожить улики. Если будет сопротивляться, убрать тихо и инсценировать несчастный случай. Медведь растерзал или утонул в озере. Глеб кивает, обещает решить вопрос в течение недели.
Я смотрел на экран, и кровь стыла в жилах. Этот разговор был обо мне. Приказ убить меня отдали три недели назад. Нападение месяц назад было не запугиванием, а попыткой убийства. Просто повезло, что я был вооружен, успел дать отпор. Если бы не ружье, лежал бы сейчас на дне озера с камнем на шее или в лесу, разорванный на куски специально натравленными собаками.
Елизавета видела мое лицо, побледневшее, напряженное. Положила руку на мое плечо осторожно.
— Сказала тихо, что ей очень жаль. Не знала, что отец дошел до заказных убийств. Думала, что он просто жесткий бизнесмен, переступающий через законы ради прибыли. Но не убийца. Теперь понимает, что ошибалась. Отец стал чудовищем, для которого человеческая жизнь ничего не значит.
Я молчал, смотрел в огонь в печке. Языки пламени облизывали поленья, угли тлели красным жаром. Думал о том, как быстро рушится иллюзия. Всю жизнь верил в справедливость, в закон, в порядок. Работал честно, защищал природу, думал, что это имеет значение. А на самом деле живу в мире, где деньги решают все. Где миллиардеры заказывают убийства неудобных людей, покупают чиновников и правоохранителей, делают, что хотят, оставаясь безнаказанными.
— Спросил Елизавету, уверена ли она, что власти не продажны. Может, передадим документы в прокуратуру? А прокурор окажется на зарплате у ее отца, предупредит его, уничтожит доказательства, а нас найдут мертвыми через неделю?
Она задумалась серьезно. Призналась, что сомневается. Отец имеет связи везде, от местной полиции до Москвы. Подкупил десятки людей за годы преступной деятельности. Нужен кто-то абсолютно чистый, неподкупный. Но где таких найти?