Я села напротив Димы и положила перед ним папку с документами. Он даже не взглянул — продолжал что-то печатать в телефоне, губы поджаты.
— Дим, нам надо поговорить о доме.
— Потом, Лен. Видишь, я занят.
Занят. Всегда занят, когда речь о чём-то важном. Но когда его тётя Вера позвонила неделю назад и намекнула, что неплохо бы помочь ей с жильём, он нашёл время на двухчасовой разговор. Я слышала обрывки из кухни: «Конечно, тёть Вер», «Мы что-нибудь придумаем», «У нас же дом большой».
Дом. Тот самый дом на окраине города, который мы с Димой строили пять лет. Вернее, который строила я — на деньги моей бабушки. Она умерла три года назад, оставив мне всё, что у неё было. Сто двадцать квадратных метров, участок в шесть соток, яблоневый сад.
— Дима, я серьёзно.
Он поднял глаза. В них была та знакомая усталость — как будто я уже испортила ему день одним своим существованием.
— Что опять?
— Твоя тётя хочет переехать к нам?
Пауза. Он отложил телефон, потёр переносицу.
— Она не хочет. Ей просто некуда идти. Квартиру продала, деньги потратила на лечение матери. Это моя родная тётя, Лена. Сестра мамы.
Я знала эту историю. Вера всю жизнь прожила с его бабушкой, ухаживала за ней до последнего дня. Благородно, да. Но при чём тут мы?
— У неё есть дети, — сказала я тихо.
— Сын не общается с ней уже лет десять. Дочь в Германии.
— И что ты предлагаешь?
Он встал, подошёл к окну. За стеклом качались голые ветки яблонь — бабушка сажала их сама, каждую весну подрезала, разговаривала с ними, как с людьми.
— Пусть поживёт у нас. Временно.
Временно. Я уже слышала это слово. Временно его мать приехала «помочь после родов» и осталась на полгода. Временно мы взяли кредит на машину для его брата — до сих пор выплачиваем. Временно — это навсегда, когда речь о его семье.
— Нет, — сказала я.
Дима обернулся. На его лице было недоумение — настоящее, неподдельное.
— Что «нет»?
— Именно то и значит. Нет.
— Лена, ты понимаешь, о чём говоришь? Это моя тётя. Ей шестьдесят три года. Она на улице окажется.
— Она не окажется. У неё есть пенсия, она может снять комнату.
— На пенсию? Ты серьёзно?
Я открыла папку, достала первый документ. Свидетельство о праве собственности. Моё имя чёрным по белому.
— Дом записан на меня. Бабушка оставила его мне, не нам.
Тишина была такая, что слышно, как тикают часы на стене. Дима смотрел на бумагу, потом на меня. Лицо медленно краснело.
— Ты это к чему?
— К тому, что я не обязана пускать сюда кого бы то ни было. Даже твою тётю.
Он сел обратно, сцепил руки в замок. Костяшки пальцев побелели.
— Я думал, мы семья, — произнёс он медленно. — Думал, что у нас всё общее.
— Общее — это то, что мы вместе заработали. Дом — это наследство. Моё наследство.
— Твоя бабушка меня любила.
— Любила. Но дом оставила мне.
Он встал резко, стул скрипнул.
— Знаешь что, Лена? Я не думал, что ты такая. Чёрствая. Эгоистичная.
Раньше такие слова ранили. Я бы расплакалась, начала оправдываться, согласилась бы на что угодно, лишь бы он снова улыбнулся. Но сейчас я просто достала второй документ.
— Вот завещание. Читай внимательно.
Дима взял бумагу, пробежал глазами. Я помнила текст наизусть. Бабушка продиктовала его нотариусу за месяц до смерти, когда я сидела рядом и держала её за руку.
«Всё моё имущество, включая жилой дом и земельный участок, завещаю внучке Елене Сергеевне Красновой. Данное завещание составлено по моей воле, в здравом уме и твёрдой памяти».
Ниже приписка от руки — бабушка настояла: «Ленуся, не отдавай дом никому. Это твоя опора. Мужья приходят и уходят, а дом остаётся».
Тогда мне показалось это странным. Бабушка любила Диму, всегда говорила, что он хороший мальчик. Но теперь я понимала: она видела то, что я не хотела замечать.
Дима читал медленно. Потом поднял глаза.
— Она написала это за месяц до смерти?
— Да.
— Значит, ты знала. Всё это время знала, что дом только твой.
— Знала.
— И молчала.
— А зачем было говорить? Пока ты не решил распоряжаться им без меня.
Он швырнул бумагу на стол.
— Я не распоряжаюсь! Я просто хотел помочь родному человеку!
— За мой счёт.
— Господи, Лена! Ну что тебе стоит? Дом огромный! Мы даже половину комнат не используем!
— Это не вопрос места.
— Тогда чего?
Я встала, подошла к окну. Яблони были старые, корявые. Весной они всё равно цвели так, что дух захватывало. Бабушка говорила: главное — корни. Если корни крепкие, дерево выстоит.
— Вопрос границ, — сказала я. — Я устала быть удобной. Устала говорить «да», когда хочу сказать «нет». Устала чувствовать себя виноватой за то, что у меня есть своё мнение.
— Это из-за твоих подруг, да? Они тебе мозги промыли.
— Это из-за меня. Из-за того, что я наконец услышала саму себя.
Дима сел, уронил голову на руки.
— Что мне теперь тёте сказать?
— Правду. Что это мой дом, и я не готова делить его с кем-то ещё.
— Она обидится.
— Пусть.
Он поднял голову, посмотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты изменилась.
— Нет. Я просто перестала прятаться.
Вечером он уехал к матери. Написал эсэмэску: «Переночую там. Мне нужно подумать». Я не ответила.
Села на крыльце, закуталась в бабушкин плед. Пахло прелой листвой и дымом из соседских труб. Где-то вдалеке лаяла собака.
Телефон завибрировал. Тётя Вера.
«Леночка, Дима сказал, что ты против. Я понимаю. Просто хотела сказать спасибо за то, что хоть подумали. Я найду выход».
Я посмотрела на сообщение долго. Потом набрала: «Вера, я желаю вам всего хорошего. Правда. Но дом — это всё, что у меня есть. Надеюсь, вы поймёте».
Ответ пришёл через минуту: «Понимаю, милая. Береги себя».
Странно. Я ждала упрёков, обид, может, даже угроз. А получила понимание. От человека, которого даже не впустила в дом.
Дима вернулся через три дня. Молчал, ходил мрачный. Потом сел напротив меня за столом.
— Тётя сняла комнату. У знакомых.
— Хорошо.
— Мама сказала, что ты бессердечная.
— Пусть говорит.
Он потёр лицо ладонями.
— Я не знаю, Лен. Не знаю, что с нами будет.
— Я тоже не знаю.
Мы сидели в тишине. За окном ветер гнул яблони, но они держались — корни крепкие.