Я смотрела на экран телефона и не верила своим глазам. «Мама уже купила билеты на послезавтра. Поможет нам с Лёвушкой». Сообщение от мужа пришло в половине девятого вечера, когда я качала нашего двухмесячного сына, а он сидел в командировке за триста километров отсюда.
Я набрала его номер. Длинные гудки.
— Алло, Оль, я на встрече, — голос Димы был виноватым уже в первую секунду.
— Какая встреча в восемь вечера? И почему я узнаю о приезде твоей матери из сообщения?
— Ну мам переживает, что ты одна с малышом, устаёшь...
— Дима. Я спрашивала тебя три раза — позвать маму или мою? Ты три раза говорил: справимся сами, я скоро вернусь, держись неделю.
Лёва заворочался у меня на руках. Я автоматически начала покачиваться — шаг влево, шаг вправо, вечный танец молодой матери.
— Она сама предложила, — в голосе Димы появились стальные нотки. — Ты же знаешь, какая она. Если отказать, обидится.
Я знала. Галина Петровна умела обижаться так, что весь мир казался виноватым. Когда мы съехали от неё через три месяца после свадьбы, она не разговаривала с нами два месяца. Потом простила — но каждый визит начинался с того, как ей одиноко в той большой квартире.
— Я еду к маме, — сказала я спокойно.
— Что? Оля, не дури. Мама хочет помочь!
— Твоя мама хочет воспитывать моего ребёнка по своим правилам. Как воспитывала тебя.
Я положила трубку. Лёва наконец уснул, и я осторожно переложила его в кроватку. Розовые кулачки, мягкое дыхание. Две недели назад я плакала от усталости в четыре утра, когда он не мог успокоиться третий час подряд. Дима прислал тогда сообщение: «Потерпи, солнышко, я верю в тебя». Верил из командировочной гостиницы, где наверняка спал на белоснежных простынях без перерыва.
Но я справлялась. Научилась кормить одной рукой, второй разогревая себе суп. Научилась спать по двадцать минут и просыпаться бодрой. Научилась понимать, какой у сына плач — голодный, мокрый или просто хочет на ручки.
Телефон разрывался. Дима. Потом свекровь. Потом снова Дима.
Я написала маме: «Можем приехать на пару недель?» Ответ пришёл через минуту: «Жду вас. Комната готова».
Утром я собрала две сумки. Детскую одежду, пелёнки, свои вещи. Лёва мирно спал в переноске. Я вызвала такси и только у двери обернулась. Квартира была чистой — я убиралась даже с младенцем на руках, потому что беспорядок сводил меня с ума. На холодильнике висел наш свадебный магнит из Сочи. Дима обнимал меня со спины, я смеялась, запрокинув голову.
Тогда мне казалось, что он всегда будет за моей спиной.
В такси водитель молчал — видимо, привык к молодым мамам с огромными сумками и потухшими глазами. Лёва проснулся на полпути и захныкал. Я достала бутылочку — да, я перешла на смешанное вскармливание после того, как свекровь в последний визит сказала: «Что-то он у тебя худенький. Может, молока не хватает?» Педиатр говорила, что всё в норме, но червь сомнения уже прогрыз дыру.
Мама встретила нас на пороге. Обняла крепко, не спрашивая ничего. Взяла сумки, провела в мою старую комнату. Здесь пахло лавандой — она всегда клала саше в шкаф. На кровати лежало моё школьное одеяло в синих звёздах.
— Поспи, — сказала мама. — Я с внуком посижу.
Я легла не раздеваясь и провалилась в сон как в чёрную воду.
Проснулась через четыре часа от тишины — непривычной, пугающей тишины. Выскочила в зал. Мама сидела в кресле, Лёва спал у неё на руках. Она читала книгу, не шевелясь, чтобы не разбудить его.
— Я покормила его час назад, — шепнула она. — Твоя смесь в сумке.
Слёзы подступили неожиданно. Я зажала рот ладонью.
Дима приехал на третий день. Позвонил в дверь, стоял на пороге с огромным букетом роз — нелепым, неуместным. Мама молча ушла на кухню.
— Оль, прости, — он выглядел измученным. — Я идиот.
— Ты не идиот. Ты просто не смог сказать своей маме «нет».
— Я отменил её билеты.
Я смотрела на него. На знакомые черты лица, на родинку у левого глаза, на вечно растрёпанные волосы. Мы были вместе пять лет. Я знала, как он пьёт кофе — два сахара, без молока. Знала, что он боится грозы с детства. Знала, что его мать однажды выбросила его любимую игрушку, потому что он получил четвёрку.
— Галина Петровна плакала по телефону два часа, — продолжал Дима. — Говорила, что я неблагодарный, что она хотела как лучше.
— А ты что ответил?
Он помолчал.
— Сказал, что мы справимся сами. Что моя семья — это ты и Лёва. И что решения о нашем сыне мы принимаем вместе.
Я не бросилась ему на шею. Не сказала, что всё прощаю. Просто кивнула:
— Хочешь чаю?
Мы сидели на маминой кухне, пили чай с вареньем, и Дима рассказывал, как его мать сначала кричала, потом замолчала, а потом неожиданно сказала: «Может, ты и прав. Я слишком лезу». Он не был уверен, что она действительно так думает. Но она сказала это вслух — впервые за тридцать два года.
— Я хочу, чтобы ты вернулась, — он смотрел в свою чашку. — Но я пойму, если ты ещё не готова.
Лёва закричал из комнаты. Я встала, и Дима встал вместе со мной.
— Можно я? — спросил он.
Мы вместе пошли к сыну. Дима взял его на руки неловко, но Лёва успокоился. Прижался щекой к отцовской груди и захлопал ресницами.
— Он вырос, — прошептал Дима. — За три дня вырос.
— Дети растут быстро, — сказала я. — Даже когда ты в командировке.
Это было несправедливо, и я знала это. Но мне хотелось, чтобы он понял: я не могу быть одна. Что «справимся сами» означает «справимся вдвоём», а не «ты справишься, а я буду болеть за тебя издалека».
Мы вернулись домой через неделю. Дима взял отпуск — две недели, которые мы провели втроём, учась заново быть семьёй. Он вставал по ночам. Менял подгузники. Учился различать Лёвин плач. И однажды вечером, когда сын наконец уснул, а мы сидели на диване в обнимку, измученные и счастливые, он сказал:
— Я записался к психологу. Хочу разобраться, почему мне так сложно говорить маме «нет».
Я не ответила. Просто крепче прижалась к нему.
Галина Петровна приехала в гости через месяц. На один день. Привезла торт и детские вещи. Посидела с Лёвой, пока мы с Димой ходили в кино — впервые за три месяца. Когда мы вернулись, она собиралась уходить.
— Хороший мальчик, — сказала она мне на прощание. — Ты молодец.
Это было немного. Но это было начало.