— Па-а-ап, — всхлипнула Аннушка, прижимаясь к нему и заливаясь слезами. — Пап... она... она била... больно... и кричала... говорила, я не нужна... что выкинет... Я боялась... боялась тебе сказать...
Она захлебывалась слезами, слова выходили отрывисто, по-детски просто, но Степан и так все понял.
Глава 10
Начало здесь:
Степан и не думал, что растить ребенка одному — это так тяжело, морально тяжело.
Как Матрены не стало — так и остался Степан один с малюткой на руках. Хоть и болела в последнее время старуха, но всё же дочка дома не одна. Хоть какой-то пригляд, но был.
Аннушка — дитя маленькое, за ней глаз да глаз нужен. А Степану работать надо. Деньги не падали с неба, а кормить дочку чем-то надо.
Поначалу он брал Аннушку с собой на станцию. Завернет в одеяло, посадит в уголок, за мешки, чтоб никто не видел, и таскает грузы. А она плачет — то есть хочет, то мокрая, то просто так. Степан бегает от вагонов к дочке, от дочки к вагонам. Напарники смеялись:
— Ты, Степан, и нянька, и грузчик. Скоро сиську отрастишь — кормить будешь!
Он отмалчивался. А что делать? Бросить нельзя.
Но таскать ребенка на работу с каждым днем становилось труднее. Аннушка росла, ходила, лепетала, и того гляди могла под колеса уползти или убежать куда-нибудь, потеряться: станция это место проходное, опасное. Мало ли какие люди сюда стекаются. Обидят девочку и глазом не моргнут. Степан места себе не находил.
И тут появилась Дарья. Молодая еще баба, вдовая, жила через два дома от Степана. Мужа ее на лесоповале задавило, детей Бог не дал, вот и маялась одна. А как увидела Степана с малышкой — так и прикипела. Наблюдала по началу за Степаном исподтишка. Пока Матрёна жива была, не осмелилась бы к Степану обращаться, все в округе знали суровый нрав старухи. А как её не стало, Дарья решила действовать, потому как за версту было видно, что Степан мужик работящий, непьющий, добрый, заботливый. Вон как за Матрёной ухаживал, а теперь вон с какой-то девчонкой нянчится, как с родной...сердобольный... Таких мужиков днём с огнём не сыщешь, а этот один живёт, не пристроенный. А то, что девчонка с ним какая-то непонятная, беспризорная, так это дело поправимое...
— Степан, ты снова с дитём на заработки? — каждый раз сочувствующе спрашивала его ласково улыбаясь...
—Угу. — бросал через плечо Степан не особо обращая внимание на соседку, не до этого ему было.
Но Дарья для себя уже решила, что просто так она от Степана не отстанет, своего непременно добьётся...
Сначала просто заходила: то соли одолжить, то спичек, то новости рассказать. Степан не гнал — чего гнать, человек как человек. Потом стала забегать чаще: то пирожков принесет, то молока. А как-то раз и говорит:
— Степан, ты ж мужик. Тебе одному не справиться с дитем и с работой. Давай я к тебе буду приходить, за Аннушкой пригляжу, пока ты на станции работаешь. И в избе тепло поддержу, и за девчонкой твоей пригляжу.
— Это не девчонка, это дочка моя. — поправил Степан, а сам подумал — а ведь правда...
Соседка, женщина одинокая, детей своих нет, но в лбом случае справится, дело-то нехитрое... Да и в своем дому спокойнее — всегда придет, проверит, если что.
— Спасибо, Дарья, — сказал он. — Я буду платить. Чем могу.
— Да что ты, — замахала она руками. — Какие платы? Соседи же. Помочь надо. Вижу же, что человек мается, не бессердечная ведь я. И девчонка, ой, дочка твоя, такая славная. Откуда она только у тебя, ведь я видела, что поначалу ты с Матрёной один жил, без дитя.
—Так получилось. — уклончиво ответил Степан.
Объяснять он что-либо чужому человеку не стал, разбазарит ещё на всю округу, но на помощь согласился, слишком тяжело одному. И пошло: утром Дарья приходила к нему в избу, сидела с Аннушкой, а вечером Степан возвращался — она уходила к себе. Первое время все хорошо было. Дарья улыбалась, сюсюкалась с девочкой, варила ей кашку, играла. Степан вздыхал спокойно: есть кому присмотреть.
А Дарья между тем не просто присматривала. Она всё глаз со Степана не сводила, всё больше и больше к нему прикипая: ну какой же мужик хороший, слов нет.
— Степанушка, — ворковала она, когда он возвращался с работы. — А хорошая у тебя дочка растёт. Только ведь мать ей нужна. Без матери-то как?
— Ничего, — хмуро отвечал Степан. — Я сам справлюсь.
— Да разве ж мужик справится? — вздыхала Дарья, поправляя платок и стреляя глазами. — Ты погляди на себя: замотанный, худой, черный. Жениться тебе надо.
— Не о чем говорить, — отрезал Степан. — Есть у меня хозяйка. Мать этой девочки. Одна она у меня в сердце.
Дарья поджимала губы, но смолкала. А про себя злилась. Что за хозяйка, которая с мужем и дитём родным не живёт, ша лапута небось какая-то, а этот терпит. Но оно и к лучшему, терпеливый значит, надо добиваться своего во чтобы-то не стало.
---
Прошло несколько месяцев. Аннушка подросла, уже бегала вовсю, лепетала, узнавала отца, обхватывая его шею, когда он возвращался с работы. Дарья по-прежнему приходила каждый день, и Степан был благодарен. Он и не замечал, что дочка вдруг стала бояться соседку.
А Дарья злилась все сильнее. Степан ей нравился — видный, сильный, работящий. А тут какая-то неизвестная баба, которая ребенка бросила, а он ее все равно любит. Дарья и так и эдак пробовала: и лаской, и заботой, и пирогами. А он свое долбит: «Есть хозяйка у сердца».
Злость копилась. И не на кого ее выплеснуть, кроме как на ту, что под руку попадалась.
На Аннушку.
Поначалу Дарья только кричала на девочку. Когда Степан уходил на работу, она шипела на малышку:
— И чего ты вертишься? Замолкни мне и не смей пикнуть! Из-за тебя он на меня и не смотрит!
Аннушка пугалась, плакала. Дарья зажимала ей рот ладонью, шипела:
— Молчи, сказала! А то Степану скажу, что ты неслух, он тебя выпорет!
Девочка молчала, тряслась от страха, но Степану не жаловалась — боялась. Маленькая еще, не понимала толком, что можно рассказывать, а что нельзя. Думала — так и надо, она, наверное, плохая, раз на нее кричат.
Дарья вошла во вкус. Стала щипать Аннушку, когда никто не видит: за руку, за ножку, за мягкое место. Девочка плакала, но Дарья грозила пальцем, и она затихала. А вечером, когда Степан возвращался, жалось к отцу сильнее обычного, но молчала.
— Ничего, — шипела со злостью Дарья, глядя на девочку. — Уберешься ты отсюда. Я Степану рожу своих, а тебя на улицу выкинем, потеряешься где-нибудь на станции. Не нужна ты никому.
---
Тот день Степан запомнил на всю жизнь....
Он вернулся со станции раньше обычного — старший отпустил, потому что быстро всё сделали. Шел домой и думал: как хорошо, с Аннушкой поиграет, спать уложит.
Подошел к своей избе и слышит — крик. Не просто плач, а визг, истошный, на одной ноте, будто режут кого. Голос Аннушкин.
Продолжение тут⏬⏬⏬