Левый тапочек стоял носом к стене. Ирина замерла в коридоре, ещё в пальто, с сумкой в руке. Она всегда ставила оба тапочка носами к выходу — привычка дурацкая, но за восемь лет одной жизни в квартире такие вещи становятся чем-то вроде замка́. Ты знаешь, как у тебя стоят тапочки. И когда они стоят не так — значит, кто-то их трогал.
Она прошла на кухню. Чашка, которую утром поставила в сушилку ручкой вправо, стояла ручкой влево.
— Ладно, — сказала она себе вслух, — бывает.
Только это было не первый раз.
Ещё в марте она заметила, что диванная подушка — та, с вышитой совой, подарок покойной мамы — лежит не в углу дивана, а в середине. Ирина тогда решила, что сама переложила и не помнит. Ей было пятьдесят четыре, и мысль о том, что память начинает подводить, была неприятной, но допустимой.
Потом пропала половина пачки гречки. Ирина точно помнила — насыпала два стакана, оставила столько же. Пачка оказалась пустой.
— Дим, ты на той неделе заходил? — позвонила она сыну.
Дима жил через два района с Катей, в съёмной однушке. В гости заглядывал редко — в основном когда нужна была помощь или деньги.
— Нет, мам, я занят был. А что?
— Ничего, просто интересно.
Она не стала объяснять про гречку. Сама понимала, как это звучит.
В апреле появился запах. Не страшный, не химический — чужой. Что-то сладковатое, с ванилью. Такие духи Ирина видела в «Магните», большие флаконы за четыреста рублей. Молодёжные. Сама она пользовалась одним флаконом французской туалетной воды, берегла его третий год. Запах был слабый, почти призрачный, но она его чувствовала каждый раз, когда входила в спальню после работы.
— Кать, можно спросить? — написала она невестке в мессенджер. — Ты случайно у нас не была? Ключи же у Димы есть.
Катя ответила быстро: «Нет, Ириш, зачем? А что случилось?»
— Да ничего, показалось.
Написала «показалось» — и закрыла телефон.
Дима приехал в воскресенье, привёз продуктов — что-то лишнее после очередного переезда. Он вообще переезжал часто, за три года пятая или шестая квартира.
— Дим, я тебя спросить хочу, — начала Ирина осторожно, пока он раскладывал консервы.
— Ну?
— У меня ощущение, что кто-то бывает в квартире, пока меня нет. Вещи не на местах, запах чужой.
Он обернулся и посмотрел на неё так, как смотрят на ребёнка, рассказывающего про монстра под кроватью.
— Мам, ну какой кто-то. Ты с кем живёшь, с домовым?
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Дверь железная, замок нормальный. Кто к тебе зайдёт?
— Я и говорю — странно.
— Мам, ты устаёшь на работе, голова перегружена, вещи перекладываешь и не помнишь. Это нормально в твоём возрасте.
— В моём — это в каком?
Дима замялся.
— Ну, после пятидесяти. Это не обидно, просто факт.
Ирина ничего не ответила. Убрала чайник и ушла в комнату. Дима ещё повозился на кухне, заглянул в дверь:
— Обижаться-то зачем?
— Я не обижаюсь, — сказала Ирина.
Но обижалась. Не на «в твоём возрасте» — это ладно. На то, как он это выдал: не задумавшись ни на секунду, сразу готовое объяснение. Как будто заранее знал, что она скажет. И заранее приготовил отмашку.
На работе она рассказала Людмиле Сергеевне. Они вместе сидели в бухгалтерии двенадцать лет, пили чай в одно время и знали друг о друге больше, чем иные родственники.
— И запах ты точно узнала бы?
— Точно. Ванильные, сладкие. Молодёжные. Я такие в «Магните» видела, за четыреста рублей большой флакон.
— Слушай, — Людмила Сергеевна поставила кружку, — а ты не думала камеру поставить?
— Куда?
— В квартиру. Маленькая камера, в розетку — и всё. Мой сын ставил, когда кошку дома оставлял.
Ирина подумала. Мысль была разумная и страшная одновременно. Разумная — потому что ответит на вопрос. Страшная — потому что если окажется, что она сама перекладывает подушки и не помнит, это будет уже разговор не с подругой, а с врачом.
— Мне страшно, если честно.
— Ир, ну чего бояться. Либо там кто-то есть, и ты узнаешь кто. Либо там никого — и ты успокоишься.
— Или узнаю, что хожу ночью и переставляю тапочки.
— Тогда тоже полезно знать.
Камеру они купили вместе, в обеденный перерыв зашли в магазин электроники. Маленькая, похожая на флешку, втыкается в розетку и пишет через замаскированный объектив. Продавец объяснил — запись на карту памяти, включается по движению. Две тысячи восемьсот рублей.
— Поставь в коридоре, — посоветовала Людмила Сергеевна. — Все, кто входит, мимо не пройдут.
Ирина поставила камеру в среду вечером. Подключила к розетке рядом с телефонной полочкой, направила на входную дверь. Карту памяти купила на восемь гигабайт — хватит на несколько суток.
Легла спать с чувством сданного экзамена — оставалось только ждать результата.
Четверг прошёл обычно. Встала, позавтракала, ушла. По пути поймала себя на том, что идёт как-то особенно внимательно, будто заново смотрит на собственный двор. Апрель уже взялся за своё — асфальт просох, деревья выбросили мелкую бледную листву.
На работе Людмиле Сергеевне не сказала ничего — не хотела раньше времени.
Вечером, придя домой, она не сразу полезла в камеру. Переоделась, поела, помыла посуду. Только потом достала карту, вставила в ноутбук.
Файлов было пять.
Первые два — она сама: утром уходит, вечером приходит. Третий — тоже она, из прихожей, мелькнула мимо объектива.
Четвёртый файл был снят в 14:23.
Дверь открылась. Вошёл Дима.
Ирина смотрела на экран и не сразу поняла, что видит. Вот он, в куртке, которую она ему купила в ноябре. С ключами — её ключами, она узнала брелок, маленький кожаный медведь. Они вместе его выбирали три года назад. Значит, сделал дубликат. Или взял запасной из ящика серванта. Она не знала когда, но это был её ключ.
За Димой вошла девушка. Не Катя. Молодая, лет двадцать с небольшим, в пуховике с опушкой, с большой сумкой через плечо. Она что-то сказала Диме, он засмеялся, бросил куртку на тумбочку — туда, где Ирина всегда держала ключи и телефон.
Они прошли в глубь квартиры. Камера их больше не видела.
Пятый файл — 17:44. Дима и девушка уходили. Девушка поправила волосы перед зеркалом, и они вышли.
Ирина захлопнула ноутбук.
Она сидела на кухне и не думала — а перебирала подряд всё, что было за последние два месяца.
Запах. Понятно чей.
Гречка. Поели.
Тапочки. Ну, бывает, когда ходишь по чужой квартире.
Подушка. Диван. Куда ж без него.
Её квартира была чьим-то тайным местом встреч. Удобным. Мама на работе, ключ есть, квартира пустая.
Ирина встала, поставила чайник. Закипел — налила, не выпила. Привычка: ставить чайник, когда нужно что-то делать руками.
Позвонить сейчас? Она представила разговор. Дима скажет: «Мам, ты что, следишь за мной?» Потом скажет, что зашёл проверить, не случилось ли чего. Потом ещё что-нибудь. Он умеет вывернуть так, что виноватой окажется она.
Не сейчас.
Людмиле Сергеевне она позвонила утром, до работы.
— Есть запись.
— И?
— Сын. С девушкой. Не с женой.
Пауза.
— Значит, ты не сумасшедшая, — сказала Людмила Сергеевна.
— Утешительно.
— Ира, подожди. Ты точно уверена, что это не просто подруга? Может, у них проект какой-то, зашли тихо поработать?
— В мою квартиру, не предупредив, пока меня нет, входит чужой человек. Это само по себе достаточно. Проект там или что другое — без разницы.
— Да, — согласилась Людмила Сергеевна. — Достаточно.
Она не звонила ему три дня. В субботу Дима написал сам: «Мам, ты как? Давно не слышались».
Ирина ответила: «Заехал бы, поговорить нужно».
Он приехал в воскресенье. Один, без Кати. Это было показательно.
Ирина открыла ноутбук и развернула к нему экран.
— Посмотри.
Дима посмотрел. Понял быстро. Отвёл взгляд.
— Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ну, что там что-то было. Мы просто зашли поговорить, у неё дома шумно.
— У кого?
— У Насти. Это однокурсница, мы по учёбе обсуждали кое-что.
— Дима, — Ирина закрыла ноутбук. — Ты взрослый человек. Мне объяснения не нужны.
— Вот именно, — оживился он, — я взрослый, и что такого — зайти к маме домой?
— Без спроса. С посторонним человеком. Пока меня нет.
— Ты бы разрешила?
— Не разрешила бы.
— Ну вот поэтому и не спросил.
Он как будто сам не понял, что сейчас сказал.
Ирина молчала. Дима осознал, помолчал тоже.
— Мам, ну не делай из этого трагедию.
— Я не делаю. Просто хочу знать: часто это было?
— Пару раз.
— Два? Или больше?
Он почесал затылок.
— Может, четыре. Или пять. Само как-то получилось, не специально.
Само получилось. Четыре или пять раз — взять ключ, открыть замок, привести постороннего.
— Ключ оставь, — сказала она.
— В смысле?
— Положи на стол.
Дима встал, снял с брелка ключ — того самого кожаного медведя — и положил.
— Ты серьёзно обиделась?
— Я серьёзно сменю замок.
Замок она сменила в понедельник. Позвонила в первую попавшуюся фирму, мастер приехал через три часа, поменял цилиндр — тысяча двести рублей. Дал три ключа. Один Ирина взяла себе, два убрала в ящик с документами.
Дима не звонил два дня. Потом всё-таки позвонил.
— Я понимаю, что ты злишься.
— Я не злюсь.
— Ну, расстроена.
— Дим, я хочу спросить одну вещь. Ты ведь знал, что я замечаю? Что вещи не на местах, что запах чужой? Ты знал, что я тебя спрашивала.
— Ну, ты же и спрашивала.
— И что ты мне ответил?
Пауза.
— Сказал, что показалось.
— Ты знал, что не показалось. И всё равно сказал. Ты это понимаешь?
Молчание.
— Я не прошу извинений. Просто обдумай это сам для себя.
— Мам, ты просто стареешь, успокойся, — вырвалось у него.
Ирина аккуратно положила трубку.
Она потом ещё раз прокрутила эту фразу. «Просто стареешь». Он это же говорил в самом начале, когда она пришла с тапочками и подушкой. «Нормально в твоём возрасте» — когда привозил консервы.
Она прожила в этой квартире больше двадцати лет. Развелась — не пропала. Вырастила его одна. Работала, выплатила ипотеку, вела хозяйство. Знала, где что лежит, потому что так удобнее, так спокойнее, так это её дом.
И он ей объяснял, что она стареет. Что кажется.
Самое скверное — не то, что он водил кого-то в её квартиру. Не то, что врал. Самое скверное — она почти поверила. Почти решила, что надо к врачу, проверить голову. Что тапочки — это просто тапочки, и нечего из этого устраивать детектив.
Хорошо, что Людмила Сергеевна умная.
Людмила Сергеевна выслушала всё в среду, за обедом.
— А Настя эта — вообще кто?
— Не знаю. Мне, честно, неважно. Это его дело.
— С Катей поговоришь?
— Нет. Не моё.
— Ир, ты понимаешь — он сначала тебе «стареешь», а потом, если что случится с квартирой, скажет: «Мама не помнит, мама путается».
Ирина поставила кружку.
— Об этом я не думала.
— Подумай.
Помолчали.
— Я не говорю, что он так задумал, — добавила Людмила Сергеевна. — Может, просто удобно было, и всё. Но раз он один раз использовал «стареешь» как аргумент — может и снова.
— Ты думаешь, мне надо что-то ещё сделать?
— Ты уже сделала. Замок сменила. Камера есть. Запись есть.
— Запись зачем хранить?
— На всякий случай. Жизнь длинная.
Дима позвонил через неделю. Голос был другой — не оправдывающийся, не раздражённый. Обычный.
— Мам, прости. Я не должен был так.
— Это правильные слова.
— Ну и — прости.
— Хорошо.
Помолчали.
— Мы с Катей в мае к тебе приедем, можно?
— Позвони заранее. Я скажу, когда удобно.
После звонка она посидела. Не плохо ей было и не хорошо. Тихо. Квартира стояла вокруг неё, знакомая каждым углом. Тапочки в коридоре — носами к выходу. Чашка в сушилке — ручкой вправо. Подушка с совой — в углу дивана.
Всё на своих местах.
Камеру она оставила.
Людмила Сергеевна была права: жизнь длинная.