За стеной Сергей разговаривал с Алиной — тихо, мягко, голосом, каким никогда не разговаривал с Ниной. «Доченька, ну хорошо, ну не плачь, я разберусь». Сорок минут уже. Нина стояла в ванной и смотрела на тест — две полоски, яркие, без вопросов.
Сергей вошёл. Увидел тест на раковине, потом посмотрел на неё. Пять секунд молчания.
— Это точно?
— Второй уже. Оба одинаковые.
Он взял тест, покрутил в руках. Нина ждала чего-то — сама не знала, чего именно. Может, обнимет. Может, скажет что-нибудь. Он сказал:
— Надо к врачу сходить, чтобы официально.
И положил тест обратно на раковину.
Они познакомились два с половиной года назад, в апреле, на корпоративе у общих знакомых. Сергей был разведён три года, выглядел нормально, говорил разумно. Нине было тридцать девять, за плечами один брак без детей, который тихо рассыпался — без скандалов, без измен. Просто закончился, как заканчивается молоко в холодильнике.
С первого раза Сергей рассказал про дочь. Алине тогда было четырнадцать, жила с матерью. «Хорошая девочка», — сказал он. Нина потом вспоминала это «хорошая девочка» и думала: надо было уточнить.
Первые полгода Алина существовала где-то на периферии. Сергей забирал её в субботу, привозил в воскресенье. Нина не пересекалась, не торопила. Казалось правильным — не лезть, дать привыкнуть.
Потом они начали жить вместе. Нина переехала к нему в конце осени, и примерно тогда Алина обнаружила, что у папы теперь есть женщина, которая занимает её место на кухне.
— Па, а Нина что, теперь здесь живёт? Насовсем?
— Насовсем.
Алина ничего не сказала. Просто посмотрела на Нину — как смотрят, когда оценивают, насколько сложно будет от тебя избавиться.
Схема выработалась быстро. Каждый раз, когда у них с Сергеем намечалось что-то — поездка, ужин, просто спокойный вечер — Алина звонила. С нарастающей интенсивностью. Сначала «пап, я скучаю», потом «мы с мамой поругались», потом «мне плохо, температура».
Температура у Алины случалась строго в пятницу вечером и проходила к воскресенью.
— Сергей, — сказала Нина однажды осторожно, — ты не замечаешь, что она звонит именно тогда, когда мы куда-то собираемся?
— Нина, ей шестнадцать, она сложный возраст переживает.
— Я понимаю. Просто уже в третий раз подряд.
— Ну и что. Она же дочь.
Последний аргумент всегда был один: она же дочь. Против этого не поспоришь — как против стихийного бедствия. Можно только зонтик взять.
Нина взяла. Ресторан — только в понедельник или среду. Поездку на майские — только если согласовать с Алининой мамой. Любые планы — с пометкой «если ничего не случится».
Утомительно, но терпимо. Пока не стало невозможным.
О беременности Нина рассказала маме первой. Позвонила в апреле, когда врач подтвердил — восемь недель. Мама помолчала.
— Ну и хорошо. Давно пора.
— Мам, мне сорок один год.
— Вот именно. Тянуть некуда.
Это была самая тёплая реакция. Подруга Ирка сказала «ой, поздравляю, а Сергей как?» таким тоном, будто «а Сергей как» — это главный вопрос. Коллега Жанна спросила, собирается ли Нина замуж.
Вечером они сели на кухне — он напротив. Разговор не клеился, потому что каждый ждал, что другой первым скажет что-нибудь определённое.
— Ты рада? — спросил он наконец.
— А ты?
— Я спросил первым.
Сергей потёр висок. Налил воды.
— Я не против, если ты хочешь сохранить.
«Не против» — это было его максимальное «да». Нина знала, поэтому не стала ждать большего.
Внутри у неё жила мысль, которую она никому не высказывала — простая и наивная, но она в неё верила. Когда будет ребёнок, всё изменится. Сергей перестанет разрываться. Алина поймёт, что папа выбрал другую семью. Как верят в то, во что хочется верить.
Алина узнала о беременности в мае. Две недели — полное молчание. Приехала в выходные, посидела три часа, поела и ушла, не сказав ничего важного. Нина подумала — может, обошлось.
Не обошлось.
В конце мая Алинина мама позвонила и сообщила: дочь отказывается есть, настроение подавленное, и «скорее всего это из-за ситуации в вашей семье». Сергей в тот вечер был сам не свой.
— Поеду к ней завтра.
— Ты же был в прошлые выходные.
— Ей плохо.
— Ей плохо, потому что у нас будет ребёнок?
— Нина, при чём тут это. Она переживает.
— Я тоже переживаю. У меня токсикоз и я не сплю нормально уже месяц.
Он посмотрел на неё с таким видом, каким смотрят на человека, который говорит что-то некстати.
— Ты взрослый человек. Ты справляешься.
Нина ничего не ответила. Отложила фразу в голове — туда, где складываются вещи, к которым потом возвращаешься.
Лето было тяжёлым. Живот рос, жара стояла, работать было сложно. Сергей помогал по-своему: продукты, врач, иногда ужин. Это был его потолок — стабильный, предсказуемый, и выше него он не поднимался.
Алина тем временем начала писать отцу длинные сообщения — как ей одиноко, как мама не понимает, как в школе плохо. Сергей читал их за ужином, потом шёл в другую комнату «позвонить дочери». Иногда на час. Нина слышала его голос через стену — тот самый, тихий, успокаивающий.
Однажды не выдержала:
— А она со своей мамой так же часами разговаривает?
— Не знаю.
— С психологом, может?
— Нина, она переживает из-за ситуации в семье.
Нина заметила, что формулировка «ситуация в семье» — Алининой мамы, не Сергеева. Он её откуда-то взял и повторял. Нина была «ситуацией».
В октябре у Алины случился «кризис» — поссорилась с подругой, потом с мамой, потом написала отцу что-то такое, после чего он позвонил Нине с работы:
— Я сегодня к Алине заеду, она плохо себя чувствует.
— Сергей, у нас УЗИ сегодня в пять.
— Я знаю. Ты сама можешь доехать?
— Могу. Но я бы хотела, чтобы ты был.
— Нина, ей реально плохо.
— Мне тоже реально нелегко.
— Ты же самостоятельная, ты справишься, — сказал он. — Ты всегда справляешься.
Нина сказала «ладно» и повесила трубку.
На УЗИ она поехала одна. Врач показала на экране, как ребёнок шевелится — маленькая нога, потом рука. «Мальчик», — подтвердила врач. Нина лежала и думала о том, что надо позвонить маме. Не Сергею — маме.
Сергей позвонил сам, через два часа.
— Ну как?
— Мальчик. Всё хорошо.
— Отлично. Алина успокоилась, я её домой отвёз.
— Хорошо.
— Ты злишься.
— Нет. Просто устала.
Она именно устала. Как устают от чего-то, что тянется и тянется, и конца не видно.
Ноябрь. Тридцать шесть недель. Нина ходила медленно, спала плохо. Сергей был рядом — физически рядом. Но телефон звонил так же часто.
Однажды вечером Алина написала: «Пап, мне важно поговорить». Сергей вышел с телефоном в коридор. Нина слышала: «Ну что ты, она не против тебя ничего не имеет». И потом: «Ты всегда будешь моей дочерью, это не изменится».
Нина отложила книгу.
Она поняла очень чётко — без злости, без обиды, просто как понимают очевидное — что Алина сейчас на том конце говорит про неё. И Сергей её успокаивает. И для него это нормально — успокоить дочь перед рождением брата.
Но ей от этого не легче.
Роды начались в конце ноября. Сергей довёз, сдал в приёмный покой. Роддом работал без партнёров. Нина ушла за стеклянную дверь и оглянулась — он стоял и смотрел. Это был хороший момент.
Миша родился на следующий день к вечеру — три четыреста, здоровый, орал сразу. Нина лежала и слушала крик и не сразу поняла, что плачет.
Сергей увидел сына через стекло. Написал: «Красивый. Похож на тебя». Нина прочитала и улыбнулась.
На третий день позвонил:
— Нин, тут Алина в слезах — у мамы давление подскочило, скорую вызывали. Алина одна дома, боится. Просит приехать.
— Сергей, сыну три дня.
— Я туда и сразу обратно.
— Ей семнадцать лет.
— Нина.
— Ладно.
Он уехал. Вернулся вечером. Написал из машины: «Еду, как вы?» Нина ответила: «Нормально».
Ночью она лежала и думала. Алина позвонила — и он поехал. Она всегда звонила — он всегда ехал. Ничего не изменилось. Она в роддоме с трёхдневным сыном, а он поехал успокаивать дочь. Потому что «ты же самостоятельная, ты справишься».
Она всегда справлялась. Это, видимо, было её проблемой.
Домой выписали через пять дней. На кухне стояли цветы — он купил. На диване коробка с подарком. Нина посмотрела и подумала: он старается. Правда старается.
Но старание и выбор — это разные вещи.
Первые две недели — хаос. Ночные кормления, подгузники, педиатр. Сергей не спал, помогал, не ныл.
Алина приехала на третьей неделе. Посмотрела на Мишу с выражением человека, которого привели в музей. Подержала осторожно. Сказала «хорошенький» без интонации. Потом сидела с отцом на кухне, и Нина слышала, как он рассказывает ей про первые дни, смеётся. Алина тоже смеялась.
Нина кормила Мишу в комнате и слушала этот смех. Нормальный, не злой. Просто отец и дочь разговаривают.
Она не могла понять, почему от этого так тяжело.
В январе Алина стала приезжать чаще — теперь был повод, брат. Иногда помогала, качала Мишу, пока Нина шла в душ. Без нежности, но и без отвращения.
Но каждый раз, когда Алина приезжала, Сергей становился другим. Оживлённым, разговорчивым, смеющимся. Они обсуждали сериалы, шутили, у них был свой язык. Нина в этом языке была иностранцем.
Однажды вечером, когда Алина уехала и Миша спал, Сергей сел напротив на кухне.
— Алина говорит, что ты к ней холодно относишься.
— Когда это?
— Сегодня. Пока я в комнате был.
— Мы не разговаривали. Она Мише что-то рассказывала, я рядом сидела.
— Она почувствовала напряжение.
Нина отложила ложку.
— Сергей, я вежливо с ней разговариваю каждый раз. Не конфликтую, не грублю. Что ещё нужно?
— Ну, может, чуть потеплее.
— Потеплее, — повторила Нина. — Хорошо.
Она встала убрать тарелку. Он, кажется, ждал скандала. Но она просто сказала «хорошо».
Февраль. Мише два месяца. Нина не спала нормально уже девять недель. И в какой-то момент поняла, что постоянно чего-то ждёт. Ждёт, что Сергей скажет что-нибудь важное, сделает шаг. А когда ждёшь — устаёшь вдвойне.
Он предложил расписаться буднично — сидел напротив, листал телефон.
— Слушай, может, распишемся? Ребёнок есть, странно как-то.
— Ты сам хочешь?
— Ну, логично же.
— Я не про логику.
— Потому что ты мне важна, — сказал он с лёгким раздражением. — Ты и Миша.
Порядок: ты и Миша. Не Миша и ты. Нина отметила — и сразу себе: не придумывай. Порядок слов — не приговор.
— Хорошо. В апреле, так в апреле.
В марте Алина позвонила в половине одиннадцатого вечера. Они укладывали Мишу. Сергей вышел в коридор, вернулся через минуту.
— Нин, я к Алине съезжу. Поругалась с мамой, плачет.
— Одиннадцать ночи.
— Я ненадолго.
— Ей семнадцать лет, Сергей.
— Она моя дочь.
Нина посмотрела на него. Потом на Мишу, который наконец засыпал. Потом снова на Сергея.
— Езжай.
Вернулся в половине второго. Миша капризничал — Нина возилась одна. Сергей разулся, заглянул, спросил шёпотом «как вы». Она кивнула. Он пошёл спать.
Ночью Нина сидела на кухне с чаем — горячим, только налила — и думала. Не о том, что Сергей плохой. Не о том, что Алина манипуляторша. О другом.
Он не выберет. Не потому что не хочет — просто не умеет. Для него это не «дочь или Нина». Для него: есть Алина, и есть Нина, и Нина справляется, а Алина нет. Поэтому — к Алине.
И так будет всегда.
Расписались первого апреля — немного смешно. Загс, ступеньки, кафе, кофе. Было хорошо — по-настоящему, без натяжки.
— Ну вот, теперь официально, — сказал он и взял её руку.
— Ты у меня молодец.
— Знаю, — сказала Нина.
Алина написала отцу: «Поздравляю, пап». Без «вас», без Нины. Сергей не заметил. Нина заметила.
Май был тёплым, Миша уже улыбался — по-настоящему, не от газов. Нина готовилась выходить на работу в июне.
Алина позвонила днём. Сергей сказал:
— Она хочет поговорить. Серьёзно. Я к ней в субботу, на весь день.
— На весь день?
— Не знаю, как пойдёт.
— Ладно.
— Ты справишься с Мишей?
Вот тут внутри что-то щёлкнуло. Не громко, не театрально. Просто щёлкнуло.
— Справлюсь. Я всегда справляюсь.
Он услышал что-то в её голосе. Посмотрел внимательно.
— Что-то не так?
— Сергей, скажи мне честно. Ты когда в последний раз остался дома не потому что я попросила, а потому что сам захотел?
— Я каждый день дома.
— Ты каждый день здесь физически. Я спрашиваю про другое.
Он молчал.
— Ты когда-нибудь думал, что мне тоже бывает страшно? Что мне тоже бывает одиноко? Что когда у нас что-то важное — я тоже хочу, чтобы ты был рядом, а не у Алины?
— Алина моя дочь.
— Знаю. Я не прошу от неё отказаться.
— Тогда чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты иногда выбирал меня.
— Я же с тобой живу, мы расписались, у нас сын.
— Это не выбор. Это логистика.
Он прошёлся по кухне.
— Ты всегда так — начнёшь за здравие, потом непонятно куда.
— Езжай к Алине в субботу, — сказала Нина.
После этого разговора что-то сдвинулось. Не к лучшему и не к худшему — просто поменялось в том, как Нина на всё смотрела. Она больше не ждала. Не откладывала мысль «вот когда то-то случится, тогда он поймёт». Понял бы — уже понял.
Тёплый вечер, Миша спал. Нина сидела и думала: есть сын, есть работа, есть квартира, есть муж, который привозит продукты и криво вешает зайцев на мобиль. Есть много всего. И при этом она постоянно чувствует себя одной.
Сергей вошёл.
— Ты чего в темноте?
— Думаю.
Он помолчал. Потом сказал неожиданно:
— Ты же знаешь, что ты мне важна.
— Знаю.
— Тогда почему у тебя вид, как будто тебя обманули?
— Потому что я верила, что с рождением Миши всё изменится. Что ты по-другому расставишь приоритеты. Не изменилось. Ты едешь к Алине, когда она звонит. Ты справляешься там. Я справляюсь здесь. Только мы с тобой при этом не вместе.
— Мы вместе.
— Нет. Мы рядом. Это другое.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
И Нина поняла, что не знает. Не потому что нечего сказать — а потому что всё, что могла, она уже говорила. По-разному, в разных ситуациях. А он слушал — и ехал к Алине.
— Не знаю, — сказала она честно.
Они продолжали жить. Миша рос — круглощёкий, пытался переворачиваться. Нина вышла на работу в июне. Наняли няню, пожилую тётю Люду, которая с порога заявила, что детей надо приучать к режиму, и немедленно начала это делать.
Однажды Нина столкнулась с Алиной у входной двери — та пришла, когда Нина возвращалась с работы. Стояли секунду напротив друг друга.
— Привет, — сказала Алина первой.
— Привет. Как дела?
— Нормально.
Зашли вместе. Алина прошла к отцу, Нина — к Мише. Потом Алина зашла посмотреть на брата, подержала, сказала ему что-то тихое, не для чужих ушей. Миша засмеялся.
Нина смотрела и думала, что Алина — не исчадие ада. Девочка без отца в нужный момент, с мамой, у которой давление, с тревогой, которую она компенсирует звонками. Человек. Просто человек, которого нельзя победить — не потому что она сильнее, а потому что она дочь.
А Нина — жена. Другая категория. С другим весом.
Июнь. Жара. Миша научился смеяться в голос — так, что тётя Люда прибегала из кухни.
Нина сидела с ним на полу, строила рожицы. Сергей вошёл, постоял в дверях, улыбнулся.
— Вы двое — полный цирк.
— Стараемся.
Он сел рядом, тоже начал корчить рожи. Миша переводил взгляд с одного на другого — не мог решить, который смешнее.
Нина смотрела на Сергея сбоку. Нормальный человек. Не злой, не жестокий. Просто — такой. С Алиной в одной руке и Ниной в другой, и он думал, что держит обеих, а держал только одну.
— Сергей, — сказала она вдруг. — Ты в следующую субботу свободен?
— Алина хотела приехать.
— Пусть приедет. Может, вечером все вместе куда-нибудь выйдем? Ты, я, Алина, Миша. Погода хорошая.
Он смотрел с удивлением.
— Ты хочешь с Алиной?
— Я хочу с тобой. Алина тоже пусть идёт.
Это было не примирение и не капитуляция. Нина перестала ждать, что он выберет. Просто перестала. Есть муж, который будет ездить к дочери, дочь, которая будет звонить, и Миша, который смеётся так, что тётя Люда прибегает из кухни.
Может, этого достаточно. Может, нет.
— Договорились, — сказал Сергей. — В субботу все вместе.
Миша схватил его за палец и сжал — крепко, как умеют только дети, без причин, просто потому что нравится держать.
Нина смотрела и молчала.