Представьте себе мир, где главным свидетелем громкого преступления становится существо, для которого понятия «закон», «мораль» и «свидетельские показания» не существуют в принципе. Его мотивация лежит за гранью человеческого понимания: не чувство долга, не месть, не жажда справедливости, а простое любопытство, голод или прихоть. Его протокол допроса — это банка с тунцом, а его неопровержимая улика — чужая часы, случайно принесенная в зубах. Этот мир — не сюрреалистичная фантазия, а пространство семейной комедии 1997 года «Этот ужасный кот» (реж. Роберт Стивенсон), которая, при всей своей кажущейся несерьезности, становится удивительно точным культурным артефактом. Фильм раскрывает глубокую, почти архетипическую потребность западной (и особенно американской) культуры в «домашнем соглядатае» — фигуре, находящейся внутри системы (дома, семьи, города), но не подчиняющейся ее законам, и потому обладающей уникальной, «нечеловеческой» истиной.
«Этот ужасный кот» — ремейк одноименной ленты 1965 года (которая, в свою очередь, основана на романе Гордона и Милдред Гордон «Под наблюдением»), — на первый взгляд, типичный продукт голливудской фабрики семейного развлечения. Однако его сюжетная матрица пропитана более серьезными кинематографическими кодами — кодексом нуара и детективного триллера. Но здесь происходит фундаментальная подмена. В классическом нуаре свидетелем или невольным участником преступления обычно является «маленький человек» — банковский клерк, официантка, страховой агент — затянутый в водоворот событий силами, намного превосходящими его. Он запуган, растерян, его субъективность искажена страхом. В «Этом ужасном коте» функцию «маленького человека» наследует кот ДиСи (Darn Cat). Но его ключевое отличие — абсолютная невовлеченность в человеческую драматургию страха. Он не боится преступников, не питает пиетета к агентам ФБР, не понимает ценности найденных часов. Его бесстрастие и автономность — это и есть его сила как свидетеля. Он — идеальный регистрирующий аппарат, лишенный программы на интерпретацию.
Таким образом, фильм производит любопытный культурный гибрид: семейный нуар. Он заимствует у нуара структурный скелет (преступление, расследование, городские лабиринты, скрытые тайны обывателей), но вытравливает из него ядовитые соки цинизма, насилия и экзистенциального отчаяния, заменяя их теплым юмором и торжеством семейных ценностей. Ужас перед абсурдом бытия, столь характерный для послевоенного нуара, здесь замещен комичным недоумением взрослых (агентов ФБР) перед иррациональным поведением животного. Угроза исходит не от темных сил разложения, а от независимого характера домашнего питомца, который отказывается играть по правилам следствия.
Именно в этой точке рождается центральный культурологический тезис, который воплощает ДиСи. Кот становится символом неподконтрольной, «дикой» субъективности внутри предельно социализированного и регулируемого пространства американского пригорода. Его ночные прогулки — это картография иного, параллельного города, невидимого для его жителей. Фильм тонко намекает, что «двойную жизнь» ведет не только кот, но, как выясняется в процессе его выслеживания, и многие горожане. Но если их «двойная жизнь» — это мелкие человеческие секреты (тайные романы, странные хобби, бытовые чудачества), то жизнь кота — это принципиально иной режим существования. Он не «ведет» двойную жизнь; он просто живет своей, единой и целостной, кошачьей жизнью, которая лишь периферийно пересекается с человеческой. Он — воплощение концепции «кошки, которая гуляла сама по себе», принесенной из мира киплинговских сказок в стерильные кварталы 90-ых.
Расследование, которое ведут агенты ФБР и хозяйка кота Пэтти (Кристина Риччи), — это, по сути, попытка колонизации иной субъективности. Они пытаются навязать кошачьим действиям логическую, причинно-следственную нарративную структуру. Проследить маршрут, расшифровать «сигналы», понять мотивацию — все это методы антропоцентрического мира, стремящегося подчинить и присвоить себе «дикое». Комедийность ситуации проистекает из тщетности этих попыток: кот не поддается дрессировке в целях следствия. Его сотрудничество — всегда случайность, побочный эффект его собственных интересов. Агенты с серьезными лицами обсуждают «кошачьи показания», ветеринар выступает в роли эксперта-криминалиста по «поведенческим кодам» — все это пародийное снижение высокого языка процедуры и закона до уровня общения с существом, для которого не существует ни процедуры, ни закона.
Этот конфликт выявляет важный культурный сдвиг, произошедший к концу XX века. Если в оригинальном фильме 1965 года акцент был смещен на человеческих персонажей и их отношения, то в ремейке 1997 года животное из элемента сюжета превращается в его полноценного субъекта, пусть и немого. Это отражает рост статуса домашнего питомца в западной культуре: от функционального объекта (охранник, ловец мышей) к члену семьи, чья психология и потребности становятся предметом интенсивной рефлексии. ДиСи — не просто кот, он «индивидуалист», «личность со странностями». Его спасение и вовлечение в расследование — это метафора признания инаковости внутри семейного микрокосма.
Особый интерес представляет фигура Пэтти в исполнении Кристины Риччи. Актриса, на тот момент прочно ассоциировавшаяся с готической, мизантропической Вензди Аддамс, здесь играет девушку «со странностями», но помещенную в солнечный, доброжелательный мир семейной комедии. Её персонаж выступает медиатором между миром людей и миром кота. Она не пытается его подчинить, она принимает его автономию, что и позволяет ей быть более эффективным «переводчиком», чем официальные агенты. Она понимает его не через логику, а через эмпатию и привычку. Риччи здесь становится проводником той самой «кошачьей», не вполне социализированной энергии, которая, однако, оказывается ключом к решению человеческих проблем. В этом есть отзвук популярного в 90-е культурного тропа о подростке-маргинале, чья непринадлежность к миру взрослых дает ей особую проницательность.
Кадр из фильма, описанный в одном нашем старом материале, является красноречивой визуальной метафорой. Представим его: пушистый серый кот, возможно, с загадочным взглядом, в центре кадра, а вокруг него — люди (агенты, семья), которые смотрят на него с чувством надежды, раздражения и полного недоумения. Взгляд камеры, скорее всего, уровне с котом, что уравнивает его с человеческими персонажами в визуальном пространстве. Он — центр мироздания в этот момент, вокруг которого вращается весь детективный сюжет. Этот визуальный выбор подчеркивает его агентность.
Наконец, стоит рассмотреть фильм в контексте криминальной мифологии о свидетеле. В массовой культуре свидетель — фигура уязвимая, его часто пытаются устранить. Свидетель-животное обладает уникальным иммунитетом. На него нельзя оказать давление, его нельзя запугать, ему нельзя пригрозить расправой. Его «показания» извлекаются не через насилие или психологический прессинг, а через соблазн (лакомство) и наблюдение. Преступник в такой парадигме бессилен против такого свидетеля, ибо не говорит с ним на одном языке. Кот становится, таким образом, воплощением спонтанной, природной справедливости, которая действует помимо человеческих институтов. Он — «Бог из машины» (deus ex machina) в облике четвероногого хищника, приводящий хаотические события к благополучному финалу, требуя за свою услугу лишь миску молока.
«Этот ужасный кот» — это, в конечном счете, утешительная сказка для взрослеющего индустриального общества. Она говорит: даже когда сложные человеческие институты (ФБР) оказываются в тупике, спасти ситуацию может простое, «естественное» существо, живущее среди нас. Более того, его сила — именно в его отказе от полной интеграции в наш мир. Фильм смягчает потенциально тревожный посыл об инаковости, упаковывая его в форму комедии, где эта инаковость не угрожает, а спасает. ДиСи — это домашний дикарь, тайный агент хаоса и порядка одновременно, чье присутствие в нашем доме является залогом того, что самая мрачная тайна рано или поздно будет вынесена на свет божий — пусть и на мохнатых лапах и в самой неожиданной форме.
Таким образом, сквозь призму незамысловатой семейной комедии проступает сложный культурный палимпсест: ностальгия по доиндустриальной, «звериной» интуиции; рефлексия о границах человеческого контроля; пародийное переосмысление жанровых канонов и торжество идеи о том, что истина часто лежит не в центре нашего рационального внимания, а на его периферии, в виде безразличного пушистого наблюдателя, который, сам того не ведая, уже давно ведет свое собственное, самое важное расследование под названием «жизнь».