Свекровь стояла на крыльце дачи с двумя чемоданами и коробкой из кондитерской. На коробке розовыми буквами было выведено: «С новосельем!»
— Наташенька, открывай! Я приехала! — голос Валентины Петровны звенел так, будто она принесла не торт, а ключи от рая.
Я замерла с тряпкой в руках. Мы с Димой только позавчера закончили ремонт в дачном домике. Покрасили веранду, поменяли старые рамы, повесили новые занавески в горошек. Планировали провести здесь выходные вдвоём — первые за три месяца.
— Мам, мы же договаривались, — Дима вышел следом за мной, вытирая руки о джинсы. — Ты приедешь на следующей неделе, в гости.
— Димочка, я и приехала в гости! — Валентина Петровна уже протискивалась в дверь с чемоданами. — Только на недельку, может, две. В городе такая духота, давление скачет. А тут воздух, тишина, вы молодые, вам не трудно за мной приглядеть.
Она прошла в комнату, которую мы отвели под спальню, и начала раскладывать вещи на нашей кровати. Халаты, тапочки, три упаковки лекарств, фотография покойного свёкра в рамке.
— Валентина Петровна, — я старалась говорить ровно, — это наша спальня. Если хотите остаться, можем постелить на веранде, там диван.
— На веранде? Наташа, у меня радикулит! Я на сквозняке не могу, ты же знаешь. Димочка всегда уступал маме свою постель, правда, сынок?
Дима молчал. Смотрел в окно, на свежевыкрашенный забор.
— Дима, — я повернулась к нему, — скажи что-нибудь.
— Мам, правда, неудобно получается, — он говорил тихо, как будто извинялся. — Мы планировали побыть вдвоём.
— Вдвоём у вас вся жизнь впереди! А я старая, мне уже недолго осталось. Хочу хоть немного с сыном время провести.
Торт она поставила на стол. Бисквитный, с кремовыми розами и надписью золотыми буквами: «Родной дом». Я смотрела на этот торт и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел.
Вечером Валентина Петровна готовила ужин. Заняла всю кухню, раскритиковала мои кастрюли — мол, в такой посуде еда не дышит. Принесла свои, из чемодана. Дима накрывал на стол, я сидела на веранде и слушала, как свекровь рассказывает сыну, что в городе её никто не навещает, что соседка Лидия Ивановна совсем обнаглела, что пенсии не хватает даже на самое необходимое.
— Димочка, может, ты мне немного подбросишь? Тысяч пятнадцать хотя бы. На лекарства.
Я знала, что пенсия у Валентины Петровны приличная. И что Дима только в прошлом месяце оплатил ей новый холодильник.
— Мам, давай в следующий раз, ладно? У нас сейчас ремонт влетел в копеечку.
— Конечно, конечно. Я же не настаиваю. Просто подумала...
Ночью мы спали на веранде. Диван оказался узким, пружины впивались в спину. Дима лежал, уткнувшись лицом в стену. Я знала, что он не спит.
— Почему ты ей не сказал? — прошептала я.
— Сказал же. Слышала.
— Это не то. Ты не сказал главного.
— А что главное, Наташ? Что она моя мать? Что ей действительно тяжело одной?
— Что это наша дача. Наша жизнь. И она не может просто так въехать с чемоданами.
Он не ответил.
На следующий день Валентина Петровна развесила в спальне свои иконы, переставила мебель — «так светлее и энергетика лучше» — и объявила, что по вторникам и пятницам в доме теперь будет постный стол.
— Вы молодые, вам это только на пользу. Очищение организма, я в журнале читала.
Я вышла в огород и начала полоть грядки. Полола яростно, вырывая с корнем не только сорняки, но и молодую морковь. Руки тряслись.
Вечером третьего дня я позвонила маме.
— Уезжай, — сказала она. — Просто собери вещи и уезжай. Пусть разбирается сам.
— А если не разберётся?
— Тогда узнаешь правду.
Я положила трубку и вышла на крыльцо. Села на ступеньки, смотрела, как темнеет небо над соснами. Пахло нагретой за день древесиной и чем-то горьковатым — полынью, наверное.
Дима вышел, сел рядом.
— Наташ, потерпи. Она скоро уедет.
— Не уедет. Ты же видишь — она обустраивается. Лекарства, иконы, постные дни. Дима, она переехала. Насовсем.
— Ну что ты сразу... Я поговорю с ней.
— Когда? Завтра? Через неделю? Когда она скажет, что у неё заболело сердце, и ты испугаешься, что она умрёт от расстройства?
Он молчал. В доме загремела посуда — свекровь мыла свои особенные кастрюли.
Утром я собрала сумку. Дима проводил меня до калитки, держал за руку, но ничего не говорил.
— Я у мамы буду, — сказала я. — Позвонишь, когда разберёшься.
Он кивнул.
Через три дня Дима не позвонил. Позвонила Валентина Петровна.
— Наташенька, ты когда вернёшься? Димочка совсем грустный ходит. Я ему говорю: сходи к жене, помирись. А он молчит. Мужчины, они ведь гордые.
Я положила трубку, не ответив.
Ещё через два дня соседка по даче, тётя Вера, написала мне в мессенджер: «Наташа, у вас там всё в порядке? Валентина Петровна участковому жаловаться приходила, что вы дачу бросили, а она теперь одна всё хозяйство тянет. Говорит, хочет прописаться, раз вы не возражаете».
Я села в машину и поехала на дачу.
Участковый Михаил Сергеевич как раз выходил от нас. Увидел меня, кивнул.
— Разобрались, — сказал он. — Гражданка утверждала, что дача фактически её, раз она тут проживает и хозяйством занимается. Я документы попросил. Оказалось, собственники вы с супругом. А прописка без согласия владельцев — это нарушение.
— И что она?
— Собирает вещи. Я подожду, провожу до калитки. Такие случаи бывают, знаете. Люди пользуются добротой родственников, а потом права качают.
Валентина Петровна вышла на крыльцо с теми же двумя чемоданами. Лицо каменное. Дима шёл следом, нёс её сумку с лекарствами.
— Наташа, — она посмотрела на меня, и в глазах мелькнуло что-то похожее на страх, — я не хотела никого выживать. Правда. Просто подумала... ну, раз вы уехали...
— Я не уехала. Я ждала, когда Дима скажет вам правду.
Она села в такси. Дима закрыл дверцу, постоял, глядя вслед машине.
Мы вошли в дом. Он пах чужими духами и лекарствами. На столе стоял торт — нетронутый, немного подсохший. «Родной дом».
— Прости, — сказал Дима. — Я не знал, как.
— Теперь знаешь?
Он посмотрел на меня. Кивнул.
Мы выбросили торт, открыли все окна, сняли чужие иконы. К вечеру дом снова стал пахнуть сосной и свежей краской. Я постелила на нашей кровати, и мы легли вдвоём — впервые за неделю.
Но что-то изменилось. Дима теперь часто смотрел в телефон — свекровь писала ему каждый день. Жаловалась на здоровье, на одиночество. Он отвечал коротко, но отвечал.
А я знала, что рано или поздно она снова приедет. С чемоданами или без. И тогда нам придётся выбирать заново.