Диск лежал в коробке с ёлочными игрушками, между потускневшими шарами и мишурой. Серебристый, без подписи, с датой маркером: «31.12.2019».
Я не помнила, чтобы кто-то дарил мне диски. Мы с Максимом уже три года как перешли на облака и флешки. Но дата меня зацепила — это был наш последний Новый год втроём, до того как всё изменилось.
Ноутбук загрузил диск с натужным жужжанием. На экране появилось окно с одним файлом: «Для Лены. Смотреть одной».
Я нажала play, ожидая очередное поздравление от Максима — он любил такие сюрпризы. Камера дрожала, фокусируясь на тёмной комнате. Потом свет щёлкнул, и я узнала нашу спальню. Пять лет назад, судя по обоям с теми дурацкими птицами, которые мы переклеили в двадцатом.
На кровати сидела я. Вернее, моё тело. Я спала, голова неестественно откинута назад, рот приоткрыт. Рядом стояла свекровь Галина Петровна с телефоном в руках.
— Вот так, — её голос за кадром, довольный. — Видишь, Максим? Я же говорила.
Камера качнулась, показывая сына. Он стоял в дверях, бледный, с зажатым в руке стаканом.
— Мам, хватит. Она просто устала.
— Устала? — Галина Петровна наклонилась ко мне, поднесла телефон к моему лицу. — Ты посмотри на её зрачки. Я медсестрой тридцать лет отработала, я знаю, как выглядит человек под таблетками.
Я похолодела. На экране свекровь методично снимала моё спящее лицо, приговаривая что-то о расширенных зрачках и нездоровом цвете кожи.
— Она феназепам пьёт, — продолжала Галина Петровна. — Я в её сумке видела. Говорила тебе — эта девушка не в себе. А ты: любовь, семья. Какая семья с психопаткой?
— Мама, прекрати. Ей врач прописал, у неё панические атаки после той истории на работе.
— Врач, — фыркнула она. — Сейчас кому угодно чего угодно пропишут. А ты подумал, что будет, когда вы детей заведёте? Она на таблетках сидит, Максим. Ты хочешь, чтобы твой ребёнок родился...
— Хватит!
Он выхватил у неё телефон. Экран стал чёрным, но звук продолжал записываться. Шорох, шаги, его сбивчивое дыхание.
— Я удалю это. Немедленно.
— Не удалишь. Я уже скопировала. На всякий случай. Ты же знаешь, как я за тебя волнуюсь.
Запись оборвалась.
Я сидела, уставившись в экран, и чувствовала, как по спине стекает холодный пот. Двадцать девятое декабря две тысячи девятнадцатого. Я помнила тот вечер. Мы украшали ёлку, я выпила глинтвейна, приняла таблетку — врач разрешал совмещать с небольшой дозой алкоголя — и отключилась на диване. Проснулась уже в спальне, Максим сказал, что перенёс меня на руках.
А они снимали. Она снимала, а он стоял рядом и не останавливал.
На диске оказалось ещё четыре файла.
Второй: наша кухня, я режу овощи для салата. Дрожащая камера, спрятанная за дверью. Голос Галины Петровны, почти шёпот:
— Смотри, как нож держит. Неправильно совсем. Я же учила тебя, как невестку учить надо. А ты всё молчишь, молчишь. Она в твоём доме хозяйкой себя возомнила.
Третий файл: я сплю на диване, укрытая пледом. Галина Петровна открывает мою сумку, методично перебирает содержимое. Достаёт блистер с таблетками, подносит к камере.
— Вот. Феназепам. Десять миллиграмм. Видишь, Максим? Я не выдумываю.
Четвёртый: наша ванная. Я в душе, за матовой шторкой видно только силуэт. Камера дрожит — её держит не Галина Петровна. Максим? Я узнала его руку по родинке на запястье.
— Достаточно, мам, — его голос глухой, усталый. — Я понял. Ты права. Надо что-то решать.
Пятый файл самый короткий. Новогодняя ночь, я в красном платье, смеюсь, поднимаю бокал. Камера зафиксирована на штативе, снимает общий план. За столом мы втроём: я, Максим и Галина Петровна. Все улыбаемся.
— За семью, — говорю я на экране, и моя улыбка такая искренняя, что мне стало дурно.
Под видео — текстовый файл. Я открыла его трясущимися руками.
«Лена. Если ты это смотришь, значит, я умерла. Диск лежит в моих вещах с инструкцией — отдать тебе в случае чего. Я знала, что Максим не станет. Он слабый. Всегда был.
Я снимала это не из-за злобы. Я хотела доказать сыну, что он ошибается. Что ты ему не пара. Что с твоими таблетками и нервами из тебя жена не получится. Но он на тебе женился всё равно. Назло мне, наверное.
А потом я заболела. Рак, четвёртая стадия. И поняла, что время вышло. Я так и не смогла уберечь сына от ошибки.
Но ты оказалась не такой, как я думала. Когда мне стало совсем плохо, ты приезжала каждый день. Кормила, мыла, меняла бельё. Максим приходил раз в неделю, на полчаса. А ты — каждый день. Хотя я была с тобой такой стервой.
Помнишь, как я тебя отругала за пересоленный бульон? Ты промолчала, вылила, сварила новый. А я даже не поблагодарила.
Эти записи — моя подлость. Моя болезнь, только не телесная. Я боялась, что сын меня забудет, если у него будет другая женщина. Дура старая.
Отдаю тебе диск, потому что ты имеешь право знать. И потому что хочу, чтобы ты поняла: Максим знал. Он всегда знал, что я снимаю. И ни разу не остановил меня. Ни разу не встал на твою защиту, когда я тебя унижала.
Ты достойна лучшего, чем мой сын. Но это не мне решать. Я уже ничего не решаю.
Прости. Если сможешь.
Галина».
Я выключила ноутбук. В квартире стояла тишина — Максим задерживался на работе, как обычно. Я встала, подошла к окну. На улице кружил снег, такой же, как пять лет назад, когда меня снимали тайком в собственной спальне.
Телефон завибрировал. Максим: «Задержусь. Не жди с ужином».
Я посмотрела на сообщение, потом на диск, лежащий рядом с ноутбуком. Серебристый кругляш, в котором отражался свет настольной лампы.
Галина Петровна умерла два года назад. Я ухаживала за ней до последнего дня, хотя она так и не сказала мне ни одного доброго слова. Только в самом конце, когда я меняла ей капельницу, она вдруг сжала мою руку и прошептала: «В коробке с игрушками. Для тебя».
Я тогда не поняла. Решила, что это морфин говорит.
А теперь поняла.
Я взяла диск, повертела в руках. Можно было выбросить. Сделать вид, что ничего не было. Продолжать жить, как живём: вежливо, отстранённо, каждый в своём углу нашей просторной квартиры.
Или можно было показать Максиму. Спросить, почему он молчал. Почему позволял матери унижать меня, снимать, копаться в моих вещах. Почему за пять лет брака ни разу не встал на мою защиту по-настоящему.
Я открыла балконную дверь. Ледяной воздух обжёг лицо. Диск блеснул в свете уличного фонаря, когда я выбросила его в ночь. Он исчез в темноте, и я даже не услышала, как он упал.
Но разговор с Максимом никуда не делся. Он ждал меня, как ждал все эти годы — я просто не хотела его замечать.
Ключ повернулся в замке. Максим вошёл, стряхивая снег с плеч.
— Ты ещё не спишь? — удивился он.
Я посмотрела на мужа. На его усталое лицо, на руку с родинкой на запястье, на глаза, в которых не было ни вины, ни раскаяния — только привычное равнодушие.
— Нам нужно поговорить, — сказала я.