Никколо Макиавелли ненавидел кондотьеров. Это была не абстрактная неприязнь философа к грубой силе, а вполне конкретная злоба чиновника, который четырнадцать лет наблюдал, как профессиональные головорезы шантажируют тех, кто их нанял, предают в разгар кампании и грабят всех без разбора — друзей и врагов с одинаковым энтузиазмом. Секретарь Совета Десяти Флорентийской республики, дипломат, побывавший при дворах Франции, Германии и Рима, он видел все изнутри. И когда в 1519–1520 годах, уже отставленный от дел и побывавший в тюрьме, он сел писать трактат «О военном искусстве», вся эта злоба вылилась в текст, который Энгельс назвал первым достойным упоминания военным сочинением Нового времени. Текст, полный блестящих догадок и фундаментальных ошибок, опередивший своё время в одних вопросах и безнадёжно застрявший в античности в других. Трактат, который в конечном счёте оказался рекомендован как учебное пособие для русской армии — и поставлен в один ряд с сочинениями Цезаря и Сунь Цзы.
Но чтобы понять, откуда взялся этот трактат и почему он выглядит именно так, нужно сначала разобраться с тем, что происходило с европейской наукой и военной мыслью в XVI веке в целом. Потому что Макиавелли писал не в вакууме — он писал в эпоху, когда менялось вообще всё: от способа плавки металла до представлений о том, как устроена Вселенная.
Ренессанс и пороховой дым: когда наука вышла из монастыря
XIV–XV века в Италии — это время, когда наука перестала быть занятием монахов и стала делом горожан. Флоренция обзавелась университетом и Платоновской академией. Книгопечатание, запущенное Гутенбергом в середине XV столетия, к XVI-му превратило знание из предмета роскоши в товар массового потребления. Военные трактаты, карты, наставления по фортификации тиражировались сотнями экземпляров — и это радикально изменило скорость, с которой военно-техническая мысль распространялась по континенту.
Двигателем всего процесса была экономика. Потребности промышленности подстёгивали развитие математики, механики, физики, химии. Текстильные мануфактуры требовали новых красителей — и химия шагнула вперёд. Горное дело нуждалось в насосах и подъёмных механизмах — и развивалась механика. А война — главный заказчик всех эпох — требовала лучшего пороха, точнее стреляющих орудий и крепостей, способных выдержать пушечный обстрел.
В XVI веке совершенствовались методы алгебраических вычислений, и это было не абстрактным достижением чистой науки: расчёты нужны были конструкторам нового огнестрельного оружия и инженерам, проектировавшим бастионные укрепления. Качество пороха — ключевой параметр, определявший возможности артиллерии, — улучшалось благодаря прогрессу в химии. Плохой порох ограничивал конструкторов: делать мощное орудие бессмысленно, если заряд не обеспечивает нужного давления. Хороший порох открывал дорогу новым калибрам и конструкциям стволов.
Великие географические открытия расширяли горизонт — и в прямом, и в переносном смысле. Потребности навигации толкали вперёд картографию, которая из монастырского рукоделия превращалась в точную дисциплину. Появлялись зачатки военной географии и военной топографии — областей знания, без которых немыслимо планирование кампаний на удалённых театрах.
В основе всего этого лежало новое мировоззрение — то, что позже назовут наивным материализмом Ренессанса. Его суть проста и разрушительна для средневековой картины мира: истина устанавливается опытом, а не ссылкой на авторитет. Леонардо да Винчи сформулировал это с кристальной ясностью: кто спорит, ссылаясь на авторитет, применяет не ум, а память. Опыт — вот настоящий учитель. Опыт не ошибается; ошибаются суждения, которые ждут от него того, чего в нём нет.
Леонардо: человек, который нарисовал будущую войну
Леонардо да Винчи — фигура настолько масштабная, что любой разговор о нём рискует свалиться в перечисление его занятий: художник, архитектор, анатом, инженер, музыкант, изобретатель. Для нашей темы существенна лишь одна сторона его деятельности — военно-техническая. И она впечатляет не меньше, чем «Тайная вечеря».
Родившийся в 1452 году во Флоренции, Леонардо работал военным инженером в Милане в разгар Итальянских войн. Война была его заказчиком, и он отвечал на заказ с размахом, немыслимым для современников. Тематика его военно-технических проектов покрывала пять направлений: огнестрельное оружие, военно-инженерное дело, авиация, отравляющие вещества и флот.
В области артиллерии он набрасывал проекты пушек, стреляющих разрывными снарядами, и так называемые спингарды — конструкцию, в которой на одном лафете монтировались 33 бомбарды, из них 11 стреляли одновременно. По сути, это прообраз многоствольных систем залпового огня, до практической реализации которых оставалось несколько столетий. Его занимали вопросы баллистики — полёт стрелы и ядра по кривой траектории.
Среди инженерных проектов — приспособления для опрокидывания штурмовых лестниц, проекты полевых мостов и знаменитая бронированная боевая колесница, которую сейчас принято называть «танком Леонардо». Конструкция напоминала черепаху, ощетинившуюся пушками (до тридцати шести стволов), и приводилась в движение экипажем из восьми человек. Когда в 2010 году энтузиасты воспроизвели уменьшенную модель по чертежам, обнаружилось, что зубчатая передача спроектирована с ошибкой: передние и задние колёса вращались в разные стороны. Одни исследователи считают это конструкторским просчётом, другие — намеренной защитой от шпионажа: чертёж, скопированный врагом, привёл бы к созданию неработающей машины.
Отдельная глава — идея полёта. Наблюдая за птицами, Леонардо пришёл к выводу, что человек может подняться в воздух с помощью искусственных крыльев. Он рассчитал: для подъёма человека весом около 136 килограммов нужны крылья длиной двенадцать метров. Другой проект — воздушный винт из накрахмаленного льна, который «ввинчивается в воздух»: прообраз вертолёта, созданный за четыреста с лишним лет до братьев Райт. А парашют — пирамида из дерева и парусины высотой семь метров — по замыслу Леонардо позволял безопасно спуститься с любой высоты. В 2000 году британец Адриан Николас прыгнул с такой конструкцией с высоты трёх километров. Парашют работал, хотя при весе в 85 килограммов представлял известную опасность при приземлении.
Леонардо предлагал также «смертный дым» для бросания на вражеские корабли и стеклянные бутылки со «зловонием» — первые наброски идеи химического оружия, от реализации которой мир не удержался только в XX столетии. Водолазное снаряжение из кожи с тростниковыми трубками для дыхания завершало арсенал человека, который записывал свои мысли зеркальным шрифтом — справа налево, так что прочитать их можно было только с помощью зеркала.
Ни одно из военных изобретений Леонардо не было реализовано при его жизни. Технологии XV–XVI веков попросту не позволяли воплотить в металле и ткани то, что он рисовал на бумаге. Его записи были расшифрованы и опубликованы лишь в конце XIX века — и тогда мир обнаружил, что художник «Моны Лизы» за четыреста лет до появления авиации проектировал летательные аппараты, за четыреста лет до появления танков — бронированные машины, а за четыреста лет до Женевской конвенции предлагал отравляющие вещества. Значение его проектов — не в практическом применении (его не было), а в самом факте их существования: впервые военно-техническая мысль вырвалась за пределы текущих возможностей и начала проектировать будущее. Леонардо умер в 1519 году во Франции, на руках у короля Франциска I, — того самого, которого через шесть лет возьмут в плен при Павии. Ни один из проектов великого итальянца не помог его покровителю на поле боя.
Тарталья, Дюрер, Спекле: когда артиллерия стала наукой
Леонардо был гением-одиночкой, но в XVI веке вокруг него формировалась целая среда — инженеры, математики, архитекторы, работавшие над теми же проблемами, только более приземлённо.
Итальянский математик Никколо Тарталья в своих трактатах «О новой науке» (1537) и «Разные вопросы и изобретения» (1546) впервые исследовал траекторию полёта ядра как кривую в плоскости выстрела. До него артиллерийская практика строилась целиком на интуиции канонира: бомбардир прикидывал на глаз расстояние, угол и заряд, а результат определялся опытом и везением. Тарталья превратил стрельбу из искусства в расчёт. Он изобрёл квадрант — прибор для измерения углов возвышения орудия — и исследовал соотношение весов ядер, заложив основы калибровочной системы. Он же занимался фортификацией, совершенствуя итальянскую систему крепостей.
В Германии Альбрехт Дюрер — да, тот самый Дюрер, автор «Меланхолии» и «Четырёх всадников Апокалипсиса» — в 1527 году издал «Руководство для укрепления городов, замков и теснин». Великий художник оказался и серьёзным военным инженером. В 1589 году Даниил Спекле опубликовал «Архитектуру крепостей», где теоретически обосновал принципы бастионной фортификации: крепость должна быть многоугольником с максимальным числом сторон (это усиливает взаимную поддержку укреплений), острые углы бастионов хуже тупых, а каменные стены необходимо скрывать от атакующего. Во Франции в 1594 году Барл-ле-Дюк выпустил «Изложение искусства фортификации».
Так артиллерия и фортификация из ремесла превращались в отрасли знания с собственными теоретическими основаниями. Пушечный мастер средневекового образца уступал место инженеру, владеющему математикой и знающему физику. Война уходила из рук кузнецов и каменщиков в руки людей с циркулем и квадрантом.
Макиавелли: чиновник с идеей фикс
На этом фоне Никколо Макиавелли (1469–1527) выглядит фигурой парадоксальной. Он не был ни инженером, ни математиком, ни изобретателем. Он был бюрократом, дипломатом и политическим мыслителем — человеком, который думал не о конструкции пушки, а о том, кто за этой пушкой стоит.
С 1498 по 1512 год Макиавелли занимал пост секретаря Совета Десяти — органа, ведавшего внешней политикой и военными делами Флоренции. Формально первая канцелярия ведала иностранными делами, вторая — внутренними и ополчением, но на практике границы размывались, и текущие дела решал тот, кто имел больше связей и способностей. Макиавелли имел и то, и другое. Он ездил с дипломатическими миссиями к Чезаре Борджиа (месяцы, проведённые при дворе этого хищника, дали ему материал для «Государя»), ко двору французского короля, в Германию. Видел наёмные армии в действии — и пришёл к убеждению, что именно наёмничество губит Италию.
Практическим воплощением этого убеждения стала флорентийская милиция — ополчение, которое Макиавелли организовал лично. Он довёл его численность до 20 тысяч человек: 70 процентов вооружены пиками, 20 — алебардами, 10 имели огнестрельное оружие. Воинов одели в форму — белый кафтан и разноцветные штаны (одна штанина белая, другая красная). По праздникам ополченцы собирались на учения: маршировали под барабан, учились держать строй, делали повороты, практиковались во владении оружием.
В 1512 году милиция прошла проверку боем. Результат оказался катастрофическим. Командование не решилось бросить 12 тысяч ополченцев против 8 тысяч испанцев и рассредоточило их гарнизонами по городам. Испанцы осадили Прато, имея всего две бомбарды. Одна разорвалась. Вторая пробила в стене брешь шириной четыре метра и высотой два. Испанские аркебузиры подошли вплотную к пролому и огнём отогнали защитников. Город был взят. С ним пало всё, что Макиавелли строил четырнадцать лет: республика, милиция, его собственная политическая карьера. Причины провала были системными: ополченцы, собиравшиеся на учения по праздникам, не могли противостоять профессиональным солдатам, прошедшим десятки сражений. Марширование под барабан и повороты направо-налево — это не боевая подготовка, а её имитация. Макиавелли знал римскую дисциплину по книгам, но воспроизвести её в условиях торговой республики XV века было невозможно: для этого нужно было другое государство, другая экономика, другие люди.
Его отстранили от дел, арестовали по подозрению в заговоре и подвергли пытке. Вскоре амнистировали и отправили в ссылку в загородное имение.
Именно там, в вынужденном бездействии, он написал «Государя», «Историю Флоренции» (которую Маркс назвал шедевром) и трактат «О военном искусстве» — единственное своё политическое сочинение, опубликованное при жизни. «Государь» сделал его имя нарицательным: макиавеллизм — это когда цель оправдывает средства, когда ложь, обман и предательство считаются допустимыми инструментами политики. Макиавелли действительно предлагал всё это — но не от цинизма, а от отчаяния: он видел раздробленную Италию, которую рвали на части чужие армии, и пришёл к выводу, что объединить её может только диктатор, не стеснённый моралью. Светская власть папы — главное препятствие; кондотьеры — главная язва; раздробленность — смертный приговор. В 1526 году, за год до смерти, его привлекли для организации обороны Флоренции от армии Карла V. Но кандидатуру на пост канцлера республики Большой совет отклонил. Флоренция не простила ему ни провала при Прато, ни дружбы с Медичи. В 1559 году, через тридцать два года после его смерти, труды Макиавелли были включены в первый ватиканский «Индекс запрещённых книг». Папский Рим оценил их по достоинству — со знаком минус.
Трактат: семь книг о том, как воевать по-римски в XVI веке
Трактат «О военном искусстве» написан в форме диалога — по образцу греческих философов. Граждане Флоренции беседуют с полководцем Фабрицием Колонной, от имени которого выступает сам автор. Семь «книг» (глав) покрывают весь спектр вопросов: от комплектования армии до осады крепостей.
Центральная идея проста: война — дело государства, а не частных лиц. Кондотьеры, превратившие военное ремесло в способ заработка, неизбежно становятся грабителями и тиранами. Как говорила народная пословица, которую Макиавелли охотно цитировал: «Война родит воров, а мир их вешает». Альтернативой наёмничеству должна стать милиция — граждане, которые в мирное время упражняются, а в военное — сражаются. Образец — римская республика, где жизнь гражданина и жизнь солдата были нераздельны.
Макиавелли рекомендовал армию численностью 24–30 тысяч человек — реалистичная цифра для итальянских республик того времени. Комплектовать её следовало из собственных граждан в возрасте от 17 до 40 лет. Пехоту — набирать из сельских жителей, как более выносливых; конницу — из горожан. Солдат должен быть честен, совестлив, ловок и крепок телом. Эта идея по своему характеру приближалась к всеобщей воинской повинности — концепции, для реализации которой в XVI веке не существовало ни административного аппарата, ни социальных условий.
Организационную структуру он строил на римской модели с швейцарскими дополнениями. Бригада в 6 тысяч человек: 10 батальонов по 450 воинов (100 пикинёров, 300 меченосцев, 50 легковооружённых), плюс резерв — 1000 пикинёров и 500 стрелков. Резерв — это принципиальная новинка: частный (бригадный) резерв, закреплённый организационно. Такого в европейской военной теории до Макиавелли не было.
Обучение Макиавелли ставил выше врождённых качеств. Природа редко рождает храбрецов, зато их создаёт тренировка. Содержание подготовки: сначала одиночная выучка (закалка тела и владение оружием), затем действия в составе подразделения. Дисциплина должна быть суровой, но не сводиться к одним наказаниям: где сильна кара, там должна быть велика и награда, чтобы в солдате жили одновременно надежда и страх. Впрочем, первой обязанностью командира Макиавелли всё-таки считал «карать и платить жалованье»: без денег наказание теряет смысл.
Стратегические идеи: между прозрением и слепотой
В вопросах ведения войны Макиавелли высказал ряд положений, которые звучат современно и через пять столетий. Цель войны — победа в генеральном сражении. Полевое сражение — наиболее почётный вид боевых действий. Необходимо заставить противника принять бой в невыгодных для него условиях. Военная тайна — первейшее условие успеха: лучший замысел тот, который скрыт от врага до момента исполнения. Разгаданный план даёт победу тому, против кого он направлен. Войска должны верить в победу: никогда не начинай сражения, если не знаешь, что солдаты уверены в успехе.
Отдельно — о предвидении: с неожиданным бороться трудно, с предвиденным заранее — легко. Правда, что именно лежит в основе предвидения, Макиавелли не уточнял. Он был мыслитель, а не математик. Ещё одно правило, взятое у римского теоретика Вегеция и отточенное до формулы: всё, что полезно неприятелю, вредно тебе, и всё, что полезно тебе, вредно неприятелю. Банальность? Пожалуй. Но кондотьеры XVI века, которые нередко своими мятежами помогали противнику, нуждались именно в напоминании банальностей.
Отдельную главу Макиавелли посвятил устройству лагеря — вопросу, который казался ему едва ли не важнее самого боя. Схема лагеря заимствована у римлян, но новшеством было размещение артиллерии по внутреннему периметру вала: по десять-одиннадцать орудий на каждую сторону, по пять на угловые укрепления — в сумме шестьдесят два орудия. Для XVI века это была солидная цифра. Ночная охрана предполагала содержание трети войска под оружием, двойные сторожевые отряды на углах и патрули по лагерю. О крепостях Макиавелли писал, что полагаться на одну стену при мощи современной артиллерии — грубейшая ошибка, и требовал фланкирования всех подступов огнём. Его мысли о фортификации перекликались с работами Тартальи и Спекле, хотя Макиавелли подходил к вопросу скорее как тактик, а не как инженер.
Снабжение он называл «жизненной силой войны» наравне с людьми, оружием и деньгами. Но оговаривался: люди с оружием добудут и хлеб, и деньги, а вот хлеб и деньги без людей бесполезны. Оценка обстановки должна включать три элемента: противника (включая характер его полководца), свои войска и местность. Воевать зимой он категорически не рекомендовал — для наступающего это ещё опаснее, чем для обороняющегося.
Однако у Макиавелли была большая слепая зона. Он недооценивал огнестрельное оружие — и артиллерию, и мушкет. Пороховой дым, по его мнению, был главной проблемой нового оружия: невозможность видеть противника порождает смятение быстрее, чем любой удар. Поэтому важнее защититься от вражеских ядер, чем поражать врага своими. Лучший способ обезвредить артиллерию — стремительная атака в рассыпном строю. После первых залпов пушки можно считать нейтрализованными. Идея подавления артиллерии противника огнём собственных орудий — реальная практика XVI века — в трактате не рассматривалась вовсе.
Он откровенно писал, что предпочёл бы «не стрелять из пушек», но «во избежание упрёков ввиду большой славы артиллерии» вынужден говорить о ней. В его идеальной армии хватило бы десяти тяжёлых орудий (для осады) и нескольких лёгких полевых пушек. Мушкетёров он отводил примерно десять процентов пехоты — цифра, которую реальная военная практика уже к середине XVI века удвоила, а к концу столетия утроила.
Боевой порядок и русское преимущество
Тактические построения Макиавелли проектировал с оглядкой на римский легион, но с поправкой на артиллерию. Батальон строился квадратом: 20 рядов по фронту, 20 в глубину. Это было меньше, чем у швейцарцев, — сокращение глубины стало следствием осознания того, что глубокая колонна представляет собой идеальную мишень для пушечных ядер.
Бригада из десяти батальонов расчленялась в три линии: пять батальонов в первой, три во второй, два в третьей — с интервалами и дистанциями. Расчленение по фронту и в глубину преследовало одну цель: сократить потери от артиллерийского огня. Конница ставилась на фланги или в тыл, артиллерия — в интервалы между бригадами или перед фронтом.
В этом контексте любопытно сравнение с тем, что происходило в то же время на востоке Европы. Русское войско XVI века делилось на пять-семь тактических единиц — полков, каждый из которых включал и пехоту, и конницу и имел определённое боевое предназначение. К полкам прибавлялся наряд (артиллерия) и гуляй-город — подвижное полевое укрепление. В плане сражения предусматривалось взаимодействие полков, а расчленение боевого порядка осуществлялось не только по фронту, но и в глубину.
Наёмное войско западноевропейских государств обычно делилось проще: авангард, главные силы, арьергард, которые редко взаимодействовали между собой и вступали в бой последовательно. Преимущество русской организации состояло в национальной однородности войска и более прочной дисциплине, основанной не на страхе задержки жалованья, а на понимании общегосударственных задач. Наёмник воюет, пока платят. Ратник воюет, потому что защищает свою землю. Разница — принципиальная. Пока Макиавелли мечтал о возрождении римских легионов во Флоренции, русское войско при Иване III и Василии III уже решало задачи, перед которыми западные наёмные армии пасовали: многолетние кампании на огромных расстояниях, оборона протяжённых границ, интеграция артиллерии и пехоты в единую боевую систему. Русская военно-теоретическая мысль при этом отставала от практики: обобщения богатого боевого опыта не проводилось, и трактатов, подобных макиавеллиевскому, на Руси не писали. Но войско, не нуждавшееся в трактатах для того, чтобы побеждать, — это, пожалуй, лучший аргумент в любом теоретическом споре.
Наёмничество как система: рынок, конкуренция, национальный брендинг
XVI век создал в Западной Европе полноценный рынок наёмничества. Нации, складывавшиеся в это время, определяли национальные районы этого рынка и национальные «бренды» боевых качеств. Итальянские кондотьеры, фламандцы, швейцарские пикинёры, немецкие ландскнехты, испанские терции — каждая национальная корпорация имела свою репутацию и свою ценовую нишу.
Между наёмниками существовала жёсткая конкуренция, которой пользовались коронованные наниматели. Перекупить вражеских солдат или хотя бы лишить противника доступа к лучшим контингентам — это было частью стратегии, причём не менее важной, чем расположение войск на поле боя.
Боеспособность наёмников менялась — и это была не случайность, а закономерность. Швейцарцы, фламандцы и другие показывали высшие боевые качества, когда сражались за собственные политические цели. Превращаясь в наёмников на чужой службе, они постепенно деградировали. Ландскнехты не обладали никакими врождёнными военными способностями, что бы ни утверждал немецкий историк Дельбрюк, — их преимущество было ситуативным и преходящим.
Главная проблема наёмных армий была структурной: короткие сроки службы (от трёх до десяти месяцев) не позволяли организовать полноценную боевую подготовку. Обучение рубке мечом и удару копьём не исчерпывало навыков, необходимых солдату XVI века. Нужны были слаженные действия в строю, в составе подразделений — а для этого требовались длительные сроки и постоянный кадр. Почти для каждого похода формировалось новое войско из наёмников, переходивших от одного нанимателя к другому, — это не постоянная армия, а временное предприятие, собранное под конкретную задачу и распускаемое по её завершении. Назревала потребность в регулярных армиях, но до их создания оставалось ещё целое столетие.
Военная революция: что изменилось на поле боя
Сам XVI век — это период накопления количественных изменений, которые подготовили качественный переворот в XVII столетии. Пехота потеряла однородность, разделившись на пикинёров и мушкетёров. Соотношение менялось в пользу последних — медленно, но неуклонно. Мушкетёры пока выполняли вспомогательную задачу: обеспечивали пикинёров от атак конницы. Подготавливать огнём атаку, решавшую исход боя, они ещё не могли — мушкет был для этого слишком медлителен и неточен.
В коннице происходил обратный процесс — восстановление однородности. Появились драгуны — по сути, конная пехота, способная действовать и верхом, и в пешем строю. Мушкетная пуля пробила латы тяжёлого кавалериста, и рыцарская конница утратила смысл. Жандармы ещё появлялись на полях сражений, но их эпоха закончилась. Появились и рейтары — наёмная кавалерия нового образца, вооружённая пистолетами и действовавшая тактикой «караколе»: выстрел с близкого расстояния, разворот, уход в тыл на перезарядку. Деление конницы на тяжёлую и лёгкую постепенно утрачивало практический смысл.
Артиллерия разделилась на три вида: крепостную, осадную и полевую. Многокалиберность постепенно сокращалась. Из цехового ремесла артиллерия превращалась в род войск с собственной тактикой, организацией и кадровым составом. Атака крепости стала сильнее обороны, что вызвало полный пересмотр фортификации — возникла бастионная система с низкими, толстыми земляными укреплениями и мощным фланкирующим огнём. Появились полевые укрепления как ответ на применение полевой артиллерии в открытом бою.
Макиавелли: наследие неудачника
Макиавелли не создал боеспособной армии. Его милиция позорно проиграла при первом серьёзном столкновении. Он не понял значения огнестрельного оружия и не увидел перспектив его развития. Он смотрел назад — на Рим — когда нужно было смотреть вперёд.
Но он первым в Новое время поставил вопрос о том, что армия — это функция государства, а не товар на рынке. Первым заговорил о всеобщей воинской обязанности. Первым ввёл понятие организационного резерва. Первым сформулировал принципы, которые звучат актуально и сегодня: военная тайна, моральный дух, необходимость всесторонней оценки обстановки, единство обучения и практики.
Его трактат — не справочник рецептов, а попытка мыслить о войне системно, в рамках политического контекста. Война, по Макиавелли, — это продолжение государственной политики, хотя он и не сформулировал этот тезис так отчётливо, как это сделает Клаузевиц три столетия спустя. Сам трактат был рекомендован в качестве учебного пособия для русской армии — и это не случайно: вопросы организации, дисциплины и соотношения морального духа с материальным обеспечением, поставленные флорентийским чиновником, оказались универсальными.
В этом Макиавелли опередил свой XVI век на столетия. А то, что он при этом ошибался в оценке мушкета и восхищался римскими легионами больше, чем следовало, — так военная теория всегда начинается с идеализации прошлого. Даже если будущее уже стучится в дверь запахом пороха и лязгом затвора.