В конце XV и начале XVI столетия огнестрельное оружие перестало быть дорогой диковинкой и начало диктовать правила войны. Французы взялись за артиллерию всерьез. Испанцы перестроили пехоту под новое ручное оружие. Двойной прогресс, как точно подметил Фридрих Энгельс, вырос не из героических озарений, а из скучных улучшений в литье металла, пороховом деле и вербовке солдат. Короли брали займы у банкиров, чтобы оплатить бронзу и порох. Полковники обманывали на смотрах, солдаты ждали жалованья месяцами, а когда не получали — отказывались идти в бой. Но именно эти практические мелочи перевернули весь военный порядок феодальных монархий.
Французские литейщики первыми отказались от старых железных бомбард, собранных из полос и обручей. Бронза и чугун позволили отливать стволы цельными, без подвижной казенной части, которая раньше текла и давала утечки. Появились цапфы — короткие оси по бокам ствола. Лафеты поставили на два или четыре колеса. Теперь пушки не стояли неподвижным памятником где-то в тылу. Они могли передвигаться вместе с войском. Вместо волов — лошади. Казалось бы, мелочь. Но эта мелочь меняла скорость марша и всю тактику.
В 1494 году Карл VIII повел армию в Италию. С ним шли около тридцати шести бронзовых орудий на конной тяге. Итальянцы привыкли тащить свои пушки на волах, собирать стволы из нескольких частей на деревянных срубах и стрелять каменными ядрами. За целый день боя они делали столько выстрелов, сколько французы за один час. Французские орудия пробивали бреши там, где раньше требовались месяцы осады. Чугунные ядра заменили каменные. Стволы удлинились до двадцати калибров без потери в поперечной нагрузке. Заряд пороха вырос, начальная скорость увеличилась. К середине века порох стали делать качественнее. Появились зажигательные и разрывные снаряды. Примитивные прицелы и обычный деревянный клин под казенную часть дали возможность хоть как-то регулировать угол возвышения. Дистанция действительного огня в полевом бою измерялась уже сотнями метров. Скорострельность оставалась низкой, но потери от огня становились ощутимыми.
В 1540 году нюрнбергский мастер Георг Гартман предложил калибровую шкалу. Теперь каждую деталь орудия измеряли в строгом отношении к диаметру канала ствола. Это ввело порядок и связало весовой калибр с линейным. Во Франции приняли шесть стандартных калибров — от тяжелого канона до легких фальконетов. Каждое орудие обслуживала своя команда специалистов. Появился отдельный артиллерийский начальник. Офицеры ведали не только стрельбой, но и боеприпасами, разведкой позиций, ремонтом дорог и устройством переправ. Открылись школы для подготовки канониров. Артиллерия перестала быть цеховым ремеслом и превратилась в полноценный род войск. Считалось солидным, когда на тысячу солдат приходилось хотя бы одно орудие. Подвижность позволяла менять позиции прямо в ходе боя и сопровождать пехоту колесами.
Испанцы быстро переняли урок и пошли дальше. Они добавили лафетные передки, что еще больше увеличило скорость. Мелкие пушки могли двигаться галопом даже за конницей. В 1515 году Педро Наварро попробовал двухфунтовые орудия на вьюках, стрелявшие картечью. Перевод их из походного положения в боевое занимал время, но сама идея была верной. Итальянская артиллерия на волах окончательно выглядела отсталой.
Первым серьезным итогом стал полный переворот в фортификации. Каменные стены, которые веками считались надежной защитой, теперь превращались в груду обломков от чугунных ядер. Инженеры ответили земляными валами с каменной облицовкой и большими пятиугольными бастионами. Круглые башни старого типа отошли в прошлое. Война перестала быть только делом храбрости — она потребовала лопаты и расчета не меньше, чем меча.
Однако сами французы не всегда использовали преимущество с умом. Артиллеристы нередко увлекались дуэлью с неприятельскими пушками вместо того, чтобы бить прямо по пехоте и коннице. Теоретики вроде Макиавелли вообще считали артиллерию больше шумовым эффектом, чем реальной силой. Солдаты в первых рядах приучались либо ложиться на землю при приближении ядра, либо бросаться вперед, чтобы не дать перезарядить. Пассивные способы защиты. Выигрывал тот, кто имел больше орудий лучшего качества и умел их применять против живой силы.
Новое оружие требовало и новой пехоты. Испанцы взялись за эту задачу всерьез. Старый аркебуз превратился в мушкет — тяжелое ружье калибром до двадцати трех миллиметров, длиной до полутора метров с лишним, весом от восьми до десяти килограммов. Пуля в пятьдесят-шестьдесят граммов пробивала самые толстые латы на расстоянии двухсот-трехсот метров. Стреляли обязательно с сошки — острого шеста с развилкой наверху. Без нее оружие было не удержать. Фитильный замок, деревянный шомпол. Скорострельность низкая, а во время заряжания стрелок оставался беззащитным. Два вопроса мучили командиров: как обеспечить хоть относительную непрерывность огня и как прикрыть мушкетеров от атак.
Ответом стало построение «караколе» — «улитка». Десять шеренг мушкетеров. Первая дает залп, разделяется надвое и уходит в тыл заряжать. За ней вторая, третья и так далее. Маневр повторяли не только назад, но и вперед, и на фланги. Получалась видимость постоянного огня при медленно заряжающихся мушкетах. Это требовало хорошей строевой выучки. В армии начали внедрять регулярные учения. Дисциплина росла — не из патриотизма, а из необходимости четко выполнять перестроения, иначе весь строй рассыпался.
Большую часть пехоты по-прежнему составляли пикинеры. Длина пики выросла с трех метров у швейцарцев до пяти у немецких ландскнехтов. Испанцы добавили нагрудники, шлемы, поножи и латные рукавицы. Мушкетеры защитного доспеха не имели — только шпагу для самообороны. В первой четверти века к роте пикинеров придавали всего десять-двадцать мушкетеров. К концу столетия стрелки уже составляли половину всей пехоты.
Терции: квадрат, который научился стрелять
Но главная перемена крылась не в отдельных мушкетах и не в лафетах, а в том, как испанцы заставили пики и пули работать вместе. Массу пикинеров разбили на несколько квадратных колонн — терций. Каждая насчитывала теоретически две-три тысячи человек, на деле чаще полторы, потому что вербовщики приписывали мертвых душ, а болезни и дезертирство съедали строй быстрее, чем вражеский огонь. Строились в тридцать шеренг, иногда до сорока пяти. Это уже не швейцарская баталия в полторы сотни рядов, которую французские пушки косили, как траву. Терция оставалась достаточно глубокой, чтобы держать удар конницы, но достаточно гибкой, чтобы маневрировать по полю.
Расставляли их в шахматном порядке. Каждая колонна действовала сама по себе — никакого единого «испанского бригадного» командования в приказах того времени нет, это позже историки додумали для красоты. Зато взаимодействие получалось само собой: пока одна терция держит фронт, другая может обойти фланг или прикрыть тыл.
Мушкетеры теперь не висели отдельным придатком. Их ставили по краю пикинерского квадрата или выносили на фланги «крыльями». Перед атакой — залп из первых шеренг, потом стрелки ныряют за лес пик. «Караколе» позволяло держать огонь почти непрерывно. Теоретики на бумаге рисовали пустые внутри квадраты, ромбы и восьмиугольники, но в настоящем бою эти фигуры никто не видел — слишком сложно для солдат, которые вчера были крестьянами или бродягами. Зато в холмистой местности или за кустами мушкетеры уже могли отбиваться сами, не прячась за спины пикинеров.
Самый яркий урок дали под Павиею 24 февраля 1525 года. Франциск I привёл двадцать восемь тысяч, в том числе тяжёлых жандармов, закованных в сталь с головы до ног. Имперцы — немецкие ландскнехты, испанские аркебузеры и несколько десятков пушек. Французская артиллерия не выстрелила толком: собственная кавалерия загородила линию огня. А испанские пули калибром в пятьдесят-шестьдесят граммов пробивали самые толстые латы на двухстах метрах. Французы потеряли от восьми до пятнадцати тысяч убитыми и ранеными. Сам король Франции попал в плен и был отправлен в Мадрид договариваться о мире. Имперцы отдали около тысячи человек. Один бой показал: новая пехота не просто держит поле — она его забирает.
Кавалерия в латах и с пистолетами
Кавалерия тоже не осталась в стороне. Тяжёлые жандармы сохранили полные латы и пику, но теперь к ним добавили пистолеты с колесцовым замком. К каждой роте придавали по пятьдесят конных аркебузеров — те умели драться и в седле, и спешившись. К середине века их стали называть драгунами. Рейтары, наёмная немецкая конница, обходились без тяжёлых доспехов: нагрудник, шлем, длинная шпага и два пистолета. Соотношение пехоты к коннице колебалось от трёх к одному до восьми к одному. Пехота окончательно стала главным родом войск, и никто уже не спорил.
Флот, который научился стрелять бортом
На море перемены шли медленнее, но тоже неумолимо. В Англии Генрих VIII создал первый постоянный королевский флот. Флагман «Великий Гарри» (Henry Grace à Dieu) по корабельным описям нёс сорок три тяжёлых орудия и более сотни лёгких — всего до ста пятидесяти стволов. Французский кораблестроитель в 1500 году придумал пушечные порты — специальные отверстия в борту. Теперь орудия ставили на батарейных палубах, и бортовой залп стал реальностью. Испанцы и французы строили суда с большим тоннажем на то же число пушек — они лучше держались на волне и быстрее ходили. Англичане же перегружали свои корабли железом, и те теряли ход. Поначалу корабельную артиллерию считали только средством завязать драку. Лишь к концу века, когда появились чисто парусные линейные корабли, пушки стали решать исход боя.
Ландскнехты: кто платит, тот и заказывает музыку
За всей этой новой техникой и тактикой стояла старая, очень старая система — наёмничество. Немецкие ландскнехты были его классикой. Вербовщик бил в барабан на площади, и к нему шли разорившиеся рыцари на двойном окладе, сыновья бюргеров, крестьяне, бродяги и даже те, кого дома ждала виселица. Полковник получал от короля или императора патент и деньги на набор. Потом подбирал капитанов, те — лейтенантов. Рота (Fahnlein) — двести-четыреста человек, полк — десять-восемнадцать рот у немцев, до двадцати девяти у испанцев. На бумаге всё красиво. На смотре полковник вдруг обнаруживал, что вместо трёхсот солдат в строю двести пятьдесят, а остальные — «пассивволанты»: переодетые мальчишки, женщины и просто случайные зеваки. Иногда приказывали отрезать носы обманщикам, но это помогало слабо.
Жалованье — четыре гульдена в месяц рядовому, восемь двойному солдату (doppelsöldner), который шёл в первые ряды с двуручным мечом. Деньги платили редко. Солдаты компенсировали грабежом. Не дали жалованье — отказывались идти в бой. Не дали и добычи — устраивали бунт. Самый знаменитый — 1527 год, когда неоплаченные ландскнехты Карла V разграбили Рим. Город, который считался вечным, был разорён за несколько дней. Пленные переходили на службу к тому, кто платил больше. Дисциплина держалась на алебарде фельдфебеля, военном суде и «суде рядового солдата» — когда сами ландскнехты вешали своих же за мародёрство.
Обоз тянулся на десятки километров: на десять пехотинцев — одна повозка, маркитанты, хлебопёки, слуги, женщины. Раненых лечили товарищества взаимопомощи — государство до этого ещё не доросло. После трёх месяцев службы (позже — года) солдат становился «ожидающим» и жил за счёт деревень, пока не найдёт нового хозяина. Профессионалы, но без родины и без завтрашнего дня.
Наёмная жизнь: четыре гульдена и алебарда фельдфебеля
Всё это новое оружие, лафеты, мушкеты и терции держалось на самой старой основе — на деньгах. Ландскнехт получал четыре рейнских гульдена в месяц. Двойной солдат, доппельзёльднер, шедший в первые ряды с двуручным мечом или алебардой, — восемь. На эти деньги он сам покупал пику, доспех, одежду и обувь. Капитаны и полковники получали патент от короля или императора, брали аванс и набирали людей. На смотре вдруг выяснялось, что вместо трёхсот штыков в строю двести сорок, а остальные — «пассивволанты»: переодетые подростки, женщины и просто зеваки с улицы. Иногда приказывали отрезать носы обманщикам. Помогало мало. Полковники набивали карманы, солдаты знали это и молчали — пока платили.
Жалованье задерживали постоянно. Тогда ландскнехты отказывались идти в бой или требовали драться немедленно, не считаясь с планом. Не хватало добычи — вспыхивал бунт. Самый громкий случился в 1527 году. Четырнадцать тысяч немецких ландскнехтов и шесть тысяч испанцев, не получившие ни гроша, взбунтовались и двинулись на Рим. Командующий герцог Бурбон был убит при штурме, но толпа уже не остановилась. Папа Климент VII едва успел бежать по тайному ходу в замок Святого Ангела. Город, который считался вечным, разграбили за несколько дней. Солдаты, среди которых было много лютеран, особо усердствовали в церквях. Тысячи мирных жителей погибли, десятки тысяч бежали или умерли от голода и болезней. Пол-Рима обезлюдело. Это был не приказ императора — это был чистый расчёт: нет денег — нет службы.
Обоз тянулся на километры. На десять пехотинцев — одна повозка. Маркитанты продавали хлеб и вино по таксе. Раненых лечили товарищества взаимопомощи — государство до этого ещё не доросло. После трёх месяцев службы (позже — года) солдат становился «ожидающим» и жил за счёт окрестных деревень, пока не находил нового хозяина. Профессионалы без родины. Они переходили к тому, кто платил больше. Пленные вчерашние враги сегодня уже стояли в одном строю.
Дисциплина держалась на двух вещах: на страхе и на деньгах. Фельдфебель работал древком алебарды. Военный суд вешал и колесовал. Был ещё «суд рядового солдата» — когда сами ландскнехты казнили своих за мародёрство. Но стоило задержать жалованье — и вся система трещала. Короли брали займы у банкиров Фуггеров, чтобы оплатить очередную кампанию. Экономическая основа наёмничества была хлипкой, и это влияло на ход войны сильнее, чем любая артиллерия.
Римский эксперимент Франциска I
Французы попытались выйти из этого порочного круга. В 1533 году Франциск I приказал формировать по провинциям легионы «по римскому образцу». Семь легионов, каждый по шесть тысяч человек. В когорте — восемьсот пикинеров или алебардистов и двести аркебузеров. Звучало солидно. На деле это было возрождением старых французских вольных стрелков под новым названием. Формы древних армий не выдержали встречи с новым оружием. Легионы быстро развалились. Новое содержание не влезло в слишком старые рамки. Пришлось вернуться к наёмникам.
К концу века срок службы вырос до года. Численность армий достигла нескольких десятков тысяч. Государства стали богаче — благодаря американскому серебру у испанцев и займам у остальных. Постоянные армии на суше и на море, о которых писал Энгельс, родились именно из этих неурядиц. Наёмник, который вчера грабил Рим, завтра мог стать основой регулярной пехоты. Но пока огнестрельное оружие оставалось слишком медленным, а производство — слишком дорогим, влияние на военное искусство было ещё скромным.
Артиллерия уже стояла в поле и меняла позиции. Пехота научилась стрелять и колоть одновременно. Кавалерия обзавелась пистолетами. Флот получил бортовые залпы. Рыцарь в полном доспехе перестал быть хозяином поля боя. Испанская терция и французская пушка показали: война теперь — дело расчёта, денег и строевой выучки. Старый мир феодальных дружин уходил. Новый — ещё только зарождался в дыму фитильных замков и грохоте чугунных ядер.
Именно в этот момент, когда мушкетер прятался за пики, а канонир считал заряд, Европа сделала первый шаг к армиям, которые мы знаем сегодня. Но настоящий переворот был ещё впереди.