Той ночью, когда Марфа в последний раз бежала к мельнице, ей казалось, что весь мир сошел с ума. Луна висела над рекой огромным серебряным рублём, и тени от ветвей старой ивы хлестали по воде, словно плети. Она знала: отец уже хватился её, знала: завтра всё село будет судачить, но остановиться не могла.
Той ночью, когда Марфа в последний раз бежала к мельнице, ей казалось, что весь мир сошел с ума. Луна висела над рекой огромным серебряным рублём, и тени от ветвей старой ивы хлестали по воде, словно плети. Она знала: отец уже хватился её, знала: завтра всё село будет судачить, но остановиться не могла. Там, у мельничной плотины, где шум воды заглушал любые разговоры, её ждал Тихон.
Она скинула тяжёлые отцовские сапоги, оставшись босой на примёрзшей к ночи траве, и побежала вдоль берега. Подол домотканой юбки намок и путался в ногах, но сердце колотилось так громко, что заглушало даже стук мельничного колеса. Тихон стоял на том же месте, где они виделись каждый раз с самой Покрова. Широкоплечий, в городском картузе, сдвинутом на затылок, он показался ей сейчас таким родным, что к горлу подкатил комок.
– Прости, задержалась, – выдохнула Марфа, подбегая. – Отец всё не засыпал, лошадь у Кузнецовых ночью занемогла, его позвали.
– Я уж думал, не придёшь, – Тихон взял её за руки, и его пальцы, непривычные к грубой работе, дрогнули, коснувшись мозолей. – Марфа, я больше не могу так. Сегодня говорил с отцом.
Она замерла, боясь дышать. Луна осветила его лицо: упрямый подбородок, тёмные глаза, в которых горел отчаянный огонь.
– Сказал ему всё. Про нас. – Тихон сжал её ладони крепче. – Про то, что люблю тебя. Что хочу жениться.
Марфа покачнулась, будто от удара. Об этом они говорили, мечтали, но чтобы вот так, прямо, без оглядки? Она знала, чем это грозит. Знала лучше него.
– Что же он?.. – прошептала она, хотя ответ читался в его глазах.
– Прогнал. Кричал, что я позорю род, что ты – дочь конюха, прислуга, – голос Тихона сорвался. – Пригрозил, что лишит наследства, выгонит из дому. Сказал: либо ты, либо всё, что у нас есть.
Марфа высвободила руки. Холод пробрал до костей, хотя ночь была тёплой, по-осеннему влажной. Она посмотрела на мельницу – тёмный силуэт на фоне звёздного неба. Здесь, в этом месте, они впервые поцеловались прошлым летом, когда она пришла полоскать бельё, а он помогал отцу чинить запруду. Тогда вода искрилась на солнце, и Тихон, промокший до нитки, протянул ей упавшую в реку рубаху и улыбнулся так, что у неё перехватило дух.
– Ты пойдёшь против отца? – спросила она тихо.
– Пойду. – Тихон шагнул к ней, обнял за плечи. – Наймусь в работники, уйду в город. Нас двоих прокормлю.
Марфа прижалась щекой к его грубой холщовой рубахе, пахнущей лошадьми и сеном – он тоже работал, не чурался, хоть и барский сын. И так ей захотелось поверить, что всё возможно. Но перед глазами встало лицо отца: осунувшееся, с вечным страхом в глазах. Отец, который всю жизнь гнул спину на Тарасовых, который боялся каждого шороха, потому что любая провинность могла стоить им угла и куска хлеба.
– А твой отец? – спросила она, отстраняясь. – Он ведь не простит. Он выгонит тебя, и тогда что? Будешь батрачить на чужих людей? А я? Я пойду за тобой, но отец мой останется здесь, у твоего отца в работниках. Ты подумал, что с ним станет, когда узнают, что его дочь сбежала с хозяйским сыном?
Тихон молчал. Он не думал об этом. Он вообще мало думал о таких вещах – жил легко, как птица, пока не встретил её.
– Я не могу погубить своего отца, – прошептала Марфа. – Он и так еле дышит после смерти матери. Если его выгонят, он не выживет.
– А как же мы? – в голосе Тихона зазвенела боль. – Марфа, я без тебя не могу.
– И я не могу, – она подняла на него глаза, полные слёз. – Но любовь любовью, а жизнь – жизнью. Ты погубишь себя, меня, отца. Ради чего?
Они простояли до рассвета, обнявшись, словно пытаясь напиться друг другом на долгую разлуку. Когда небо на востоке начало светлеть, Марфа оторвалась от него.
– Мне пора. Отец скоро встанет.
– Я не сдамся, – твёрдо сказал Тихон. – Я ещё поговорю с отцом. Убежу его.
– Не надо, – покачала головой Марфа. – Только хуже сделаешь. Давай подождём. Может, время всё уладит.
Но она уже знала: время не уладит. Время только усугубит.
Она вернулась в избу, когда первые петухи уже орали во всю мочь. Отец сидел за столом при коптилке и строгал новое дышло. При её появлении он даже не поднял головы, только костяшки пальцев побелели на рубанке.
– Где была? – глухо спросил он.
– На реку ходила, – соврала Марфа. – Бельё нести.
– Врёшь, – отец поднял глаза, и она увидела в них такую усталость, что сердце сжалось. – Я знаю, где ты была. Видел вас третьего дня у мельницы.
Марфа застыла.
– И молчал? – выдохнула она.
– Ждал, что одумаешься. – Отец отложил рубанок. – Дочка, опомнись. Ты понимаешь, чем это пахнет? Степан Тарасов весь вечер у меня интересовался, как у нас с тобой дела. Сказал, что сын его, видишь ли, сам не свой ходит. И намекнул, что ежели что, то нам с тобой в Никольском не жить.
– Он тебе угрожал? – Марфа шагнула к отцу.
– Он работу предлагал на выселках, – криво усмехнулся отец. – Там, говорят, лесопилка строится, работники нужны. Но ты ж понимаешь: то не работа, а каторга. И изба наша – не наша, тарасовская. Выгонит – и иди по миру.
Марфа опустилась на лавку. Всё внутри оборвалось.
– Я люблю его, тятя.
– Любовь любовью, а кусок хлеба – кусок хлеба, – жёстко сказал отец. – Я жизнь прожил, знаю: с любовью сыт не будешь, коли она не ко времени. Ты посмотри на нас: мать твоя померла от чахотки, потому что в сырости да в холоде жили. Я спину гну на этих Тарасовых, а они нас за людей не считают. И ты хочешь, чтоб его сын на тебе женился? Да он через год сам возненавидит тебя, когда узнает, что такое нужда.
– Тихон не такой, – тихо сказала Марфа.
– Все они такие, пока шкура не коснётся, – отрезал отец. – Забудь. Не ходи больше. Ради меня, если не ради себя.
Она не спала всю ночь, глядя в тёмный потолок. А утром, когда вышла во двор, увидела Тихона. Он стоял у плетня, бледный, с красными от бессонницы глазами. В руках держал букетик поздних полевых цветов.
– Я решил, – сказал он громко, чтобы все соседи слышали. – Сегодня иду к твоему отцу свататься.
Марфа ахнула. Из соседних дворов уже выглядывали любопытные лица.
– С ума сошёл? – прошептала она. – Уходи, пока не поздно.
– Не уйду, – упрямо мотнул головой Тихон. – Пусть все видят: я тебя не боюсь.
Но в этот момент калитка распахнулась, и во двор влетел Степан Тарасов собственной персоной. Грузный, краснолицый, с тяжёлой тростью в руке. Он подошёл к сыну, схватил его за плечо и развернул к себе.
– А ну, марш домой! – рявкнул он так, что вороны слетели с крыши. – Опозорить меня решил перед всем селом?
– Отец, я люблю её, – Тихон попытался вырваться.
– Любовь у него! – Степан скривился. – Ты знаешь, кто она? Дочь конюха! Ни кола ни двора! А мы с твоей матерью для кого хозяйство поднимали? Для того, чтобы ты на нищенке женился?
Марфа стояла ни жива ни мертва. Отец её вышел из избы, замер на пороге.
– Степан Петрович, – начал он тихо, – вы бы не кричали так. Люди молодые, сами разберутся.
– А ты молчи, конюх! – рявкнул Тарасов. – Ещё слово – и вылетишь отсюда в два счёта. И дочь свою придержи, чтобы к моему сыну не лезла.
Тихон дёрнулся, но отец держал крепко.
– Я уйду из дому! – крикнул он. – Буду работать, прокормлю нас!
– Куда ты пойдёшь? – усмехнулся Степан. – Кто тебя возьмёт без моей подмоги? Кто даст работу? У меня везде рука. И не надейся, сынок. Либо ты остаёшься и берёшь в жёны ту, которую мы с матерью выбрали, либо убираешься на все четыре стороны, но без моего благословения и без копейки.
Марфа смотрела на Тихона и видела, как в его глазах угасает надежда. Он понял: отец не шутит. Он действительно всё может. И тогда она сделала шаг вперёд.
– Степан Петрович, – сказала она звонко, хотя внутри всё дрожало. – Не гневайтесь. Ничего у нас с вашим сыном нет. И не будет. Я завтра же уеду из села. Только отца не трогайте.
Тихон рванулся к ней, но она отшатнулась.
– Марфа, что ты говоришь? – крикнул он.
– Правду, – ответила она, глядя ему в глаза. – Прощай, Тихон. Не ищи меня.
И, развернувшись, ушла в избу, захлопнув дверь перед его лицом. А за дверью сползла по стене и зажала рот рукой, чтобы не зарыдать в голос.
Отец вошёл следом, постоял, глядя на неё, потом тяжело опустился рядом на лавку.
– Прости, дочка, – сказал он глухо. – Не для того я тебя растил, чтобы ты счастье своё ломала. Но нету у нас счастья в этом селе. Видно, такая наша доля.
Она молчала, только плечи вздрагивали. А за окном ещё долго слышались голоса: Степан Тарасов уводил сына, соседи перешёптывались, где-то залаяла собака. Жизнь в Никольском шла своим чередом, не замечая, что у одной девушки только что разбилось сердце.
Но Марфа не знала тогда, что это только начало. Что впереди – долгие годы, война, голод, и что судьба ещё не раз сведёт её с Тихоном, но уже совсем при других обстоятельствах. И что та самая любовь, которую она сейчас пыталась похоронить, станет для неё и проклятием, и спасением.
А пока она сидела на холодном полу в тёмной избе и смотрела, как за окном занимается новый день, в котором её больше не было для Тихона.
***
Четыре года пролетели над Никольским, как журавлиный клин: быстро, неумолимо и с прощальным криком. Ушли на войну мужики, вернулись не все. В барском доме Тарасовых теперь квартировал какой-то военный начальник, а сам Степан Петрович осунулся, поседел и уже не ходил с тростью, а опирался на палку, тяжело волоча ногу — сказалась старая хвороба.
Марфа не уехала тогда, в тринадцатом. Куда ехать? Отца одного боялась оставить, да и денег на дорогу не было. Так и жили: она стирала на чужих людей, отец всё так же работал у Тарасовых, только теперь уже не конюхом, а сторожем при амбарах — сил управляться с лошадьми не стало. А Марфа старалась лишний раз не показываться на глаза хозяевам. Особенно когда узнала, что Тихон женился.
Это случилось через год после их разрыва, весной четырнадцатого. Свадьба была богатая, на всё село. Невесту Тихону подобрали из купеческой семьи — Аксинью, дочь мучного торговца из губернского города. Говорили, приданое за ней дали такое, что хоть новый дом строй. Марфа в тот день не выходила из избы, только слышала сквозь стены, как гуляют, как кричат «горько», как гармошка заливается до утра. А наутро вышла во двор и увидела Тихона. Он стоял у плетня, как тогда, но уже не с цветами, а с пустыми глазами.
– Зря я тебя послушал, – сказал он тихо. – Зря не ушёл тогда.
– Теперь поздно, – ответила Марфа и перекрестилась. – Живи с Богом. Она тебе, говорят, хорошая девка.
– Хорошая, – горько усмехнулся Тихон. – Да только не ты.
Он ушёл, а она долго смотрела ему вслед, прикусив губу до крови. А через месяц началась война, и стало не до любви.
К зиме семнадцатого года Никольское занесло снегом по самые крыши. Метель выла по ночам так, что казалось, сам светопреставление начался. Марфа сидела в избе, штопая отцовский тулуп, когда в дверь постучали. Так настойчиво, будто пожар.
– Кого там несёт в такую погоду? – проворчал отец, но пошёл открывать.
На пороге стояла Аксинья Тарасова. Молодая, красивая, в дорогой шубе, но без шапки, растрёпанная, с глазами, красными от слёз. В руках она держала узелок и маленького мальчика лет двух, закутанного в платок.
– Пустите, ради Христа, – выдохнула она. – Сил моих нет больше.
Отец отшатнулся, пропуская. Марфа вскочила, не зная, куда девать руки. Аксинья вошла, оглядела убогую обстановку: дощатый стол, две лавки, печь, на которой сушились отцовские портянки. И вдруг осела прямо на пол, уткнувшись лицом в узелок.
– Не могу я больше с ним, – зашептала она сквозь рыдания. – Не могу. Муж он мне, а чужой. Четыре года живём, а он ни разу не посмотрел на меня по-человечески. Сына родила, думала, оттает, а он и на Гришу не глядит. Всё молчит, всё в окно смотрит. А вчера, как узнал, что из города наши бегут, что лавку отцову разграбили, так и вовсе озверел. Кричал, что я ему навязанная, что не хотел он жениться, что другую любил.
Марфа замерла. Сердце забилось где-то в горле.
– Кого любил? – спросил вдруг отец, хотя знал ответ.
– Не сказал, – всхлипнула Аксинья. – Только в окно глядел, на мельницу вашу. Всё время туда смотрит, будто там что-то есть. А я ведь знаю, что была у него какая-то девушка до меня. Мать его, Марфа Степановна, обмолвилась как-то, что чуть не женился на дочке конюха. На вас, значит, – она подняла глаза на Марфу. – Это вы?
Марфа молчала. Отец перекрестился на образ в углу.
– Было дело, – глухо сказал он. – Да прошло. Девка моя ни в чём не виновата, она сама тогда отказалась от него. Чтобы его же не погубить.
Аксинья долго смотрела на Марфу. В её глазах мелькнуло что-то — не злость, скорее понимание.
– Красивая ты, – сказала она вдруг. – Я б тоже на тебя загляделась.
Марфа шагнула к ней, помогла подняться.
– Вставайте, барыня. Негоже на полу сидеть. Самовар поставим, чаем согреетесь.
– Какая я тебе барыня, – горько усмехнулась Аксинья. – Разорённая я теперь, нищая. Отец мой в городе всё потерял, лавку спалили. Сюда прибежала, к свекру, а он меня на порог не пустил. Говорит, ступай к мужу, это твоя забота. А мужу я не нужна.
Мальчик на руках завозился, заплакал тоненько. Аксинья принялась его укачивать, а слёзы так и катились по щекам.
– Давай сюда малого, – Марфа протянула руки. – Уложу на печь, пусть погреется. А ты рассказывай.
Гриша, худенький, большеглазый, похожий на Тихона как две капли воды, доверчиво прижался к Марфе. Она уложила его на отцовский тулуп, укрыла своим платком и долго смотрела на это маленькое личико, в котором угадывались такие родные черты. Сердце сжалось до боли.
В ту ночь Аксинья осталась у них. Напоили её чаем с мятой, уложили на лавку, подложив всё, что было. А под утро, когда метель утихла, она вдруг сказала в темноту:
– Ты не думай, я не навязываюсь. Уйду утром. Но можно мне иногда приходить? Поговорить не с кем. Свекровь меня ненавидит, муж чужой. А ты, Марфа, добрая. Я чувствую.
Марфа долго молчала. С одной стороны — жена того, кого она любила. С другой — живая, несчастная женщина, такая же заложница обстоятельств, как она сама.
– Приходи, – сказала она наконец. – Если легче станет.
Аксинья ушла на рассвете, забрав Гришу. А через неделю пришла снова. Потом ещё и ещё. Так и повелось: чуть что не так в доме, Аксинья бежала к Марфе. Сидели на завалинке, пили чай, говорили о бабьем. Марфа слушала, кивала, а внутри всё переворачивалось, когда Аксинья рассказывала о Тихоне.
– Сегодня на реку ходил, – говорила она. – Долго стоял, смотрел на мельницу. Зачем, думаешь?
– Мало ли, – отводила глаза Марфа. – Вода, наверное, замерзает, беспокоится, чтоб запруду не прорвало.
– Ага, беспокоится он, – вздыхала Аксинья. – Он вообще ни о чём не беспокоится. Только о том, что потерял.
И смотрела на Марфу так, будто догадывалась.
Крещенские морозы в том году ударили знатные. Река встала, лёд выгнулся синим горбом. Бабы ходили по воду с пешнями, долбили проруби. Марфа как раз возвращалась с проруби, таща на коромысле два полных ведра, когда услышала крик. Кричали где-то у реки, отчаянно, захлёбываясь.
Она бросила вёдра и побежала. Сердце колотилось где-то в ушах. У мельницы, там, где подо льдом было особенно глубоко, чернела полынья. А рядом, цепляясь за кромку льда, барахталась женщина.
– Господи! – ахнула Марфа, узнавая шубу.
Аксинья.
Лёд вокруг неё крошился, она пыталась выбраться, но руки скользили, а тяжёлая мокрая одежда тянула на дно. Рядом, на берегу, истошно выл брошенный Гриша, закутанный в тулупчик.
– Держись! – крикнула Марфа, скидывая на бегу полушубок.
Она легла на лёд, подползла к краю полыньи. Лёд трещал, расходился трещинами.
– Руку давай! – закричала она.
Аксинья протянула посиневшую ладонь, Марфа схватила, рванула на себя изо всех сил. Край льда обломился, Марфа окунулась по пояс в ледяную воду, но Аксинью не выпустила.
– Тяни! – хрипела Аксинья. – Гриша... сыночек...
Марфа упёрлась ногами в лёд, рванула ещё раз. Лёд трещал, но держался. Ещё рывок — и Аксинья наполовину выползла на лёд. Марфа, не давая ей остановиться, потащила дальше, пока они обе не оказались на крепком льду, подальше от полыньи.
Обе мокрые, дрожащие, зуб на зуб не попадает. Аксинья потеряла сознание. Марфа накинула на неё свой полушубок, подхватила на руки Гришу, который уже охрип от крика, и потащила обеих к берегу. А там уже бежали люди, кто-то кричал, кто-то крестился.
Очнулась Аксинья уже в избе у Марфы. Лежала на лавке, укутанная в одеяла, а Марфа поила её горячим чаем с малиной. Гриша сидел тут же, прижимался к матери и всё всхлипывал.
– Как же ты туда попала? – спросила Марфа.
– За водой пошла, – еле слышно ответила Аксинья. – Прорубь там, где всегда. А лёд, видно, тонкий был. Не дошла чуть-чуть, как провалилась. Думала, всё, конец.
– Хорошо, я рядом оказалась, – покачала головой Марфа.
Аксинья вдруг схватила её за руку.
– Ты меня спасла. Жизнь мне спасла. И Грише. Если б не ты, осиротел бы он.
Марфа только отмахнулась.
– Выздоравливай.
Но Аксинья не отпускала её руку.
– Я теперь знаю, почему он тебя любит, – сказала она тихо. – Ты необыкновенная.
Марфа замерла. В избе стало тихо, только потрескивала лучина да Гриша сопел в углу.
– Откуда ты?.. – начала Марфа.
– Давно догадалась, – перебила Аксинья. – По глазам его. И по твоим. Вы друг на друга не смотрите, когда встречаетесь, а я всё вижу. Ты на него — украдкой, он на тебя — с тоской.
Марфа опустила голову.
– Ничего у нас нет, – сказала она глухо. – И не было. Так, глупость молодая.
– Было, – уверенно сказала Аксинья. – И есть. Только вы оба от этого бежите. Ты — от него, он — от меня. А я между вами, как стена. И сын наш.
Она заплакала, но тихо, без рыданий, уткнувшись в подушку.
– Прости меня, Марфа. Я ведь не знала, что влезла в чужую жизнь. Меня родители сговорили, я и рада была, что за такого видного жениха выхожу. А оно вон как обернулось.
Марфа села рядом, обняла её за плечи.
– Ты не виновата ни в чём. И я не виновата. И он, может, тоже. Жизнь такая.
Аксинья подняла на неё мокрые глаза.
– А если я уйду? Если разведусь? Уеду в город, к тётке? Вы тогда...
– Нет, – твёрдо сказала Марфа. – Ты мать его сына. И ты ему жена перед Богом. Не смей даже думать. Мы с тобой, Аксинья, теперь сёстры. Спас я тебя, значит, ты моя.
Аксинья долго смотрела на неё, потом вдруг улыбнулась сквозь слёзы.
– Чудная ты. Таких не бывает.
– Бывает, – ответила Марфа. – Ты просто не знала.
За окном завывала метель, заметая следы на реке, заметая прошлое, заметая всё, что было. Но ни одна метель в мире не могла замести то, что хранилось в сердцах. И Марфа это знала.
А через час в дверь постучали. На пороге стоял Тихон. Запорошённый снегом, бледный, с дикими глазами.
– Аксинья здесь? – спросил он, не глядя на Марфу. – Гриша?
– Здесь, – ответила Марфа. – Живы обе. Заходи.
Он вошёл, увидел жену, прижатую к груди Марфы, увидел сына, спящего на лавке, и вдруг осел прямо у порога, закрыв лицо руками.
– Я думал, всё, – прошептал он. – Думал, не успею.
Аксинья смотрела на него, и в глазах её было что-то новое — не обида, не злость, а сострадание.
– Иди сюда, – позвала она тихо. – Иди.
Тихон поднялся, подошёл, сел рядом с ней на лавку. Аксинья взяла его руку, прижала к своей щеке.
– Марфа меня спасла, – сказала она. – Твоя Марфа.
Тихон вздрогнул, поднял глаза на ту, что стояла у печи, прямая и спокойная, будто и не было ничего.
– Спасибо, – выдохнул он.
– Не за что, – ответила Марфа. – Жену береги. Сына расти.
И вышла в сени, чтобы не видеть, как он смотрит на Аксинью. Чтобы не видеть, как они сидят рядом — чужая семья, чужая жизнь.
А наутро Аксинья вернулась в барский дом. И Тихон с ней. И Гриша. Но с того дня что-то изменилось. Аксинья приходила к Марфе почти каждый день. То за советом, то просто так — посидеть, помолчать. Они стали подругами. Странными, непохожими, связанными одной тайной.
Никто в селе не понимал этой дружбы. Судачили, перемывали косточки. А Марфа молчала. Потому что знала: скоро будет хуже. Скоро грянет такое, что все эти сплетни покажутся детским лепетом.
Впереди был семнадцатый год. И война, которая только начиналась.
***
Весна семнадцатого года в Никольском выдалась тревожной. Снег сошёл рано, обнажив почерневшую прошлогоднюю траву, а вместе с ней — всё то, что пряталось под снегом: слухи, страхи, недобрые вести. Из города приходили противоречивые новости: то ли царя свергли, то ли власть переменилась, то ли теперь всё будет по-новому. Мужики собирались у сельской лавки, шумно спорили, заламывали шапки, но никто толком не знал, что делать.
Марфа меньше всего понимала в политике. Её заботы были просты: отец совсем слёг — ноги отказали, лежит теперь на печи, кашляет кровью. Нужно и за ним ухаживать, и хозяйство тянуть, и стирку на чужих людей брать, чтобы прокормиться. Хорошо, Аксинья помогает: то муки принесёт, то сала кусок, то молока для отца. Свекровь, Марфа Степановна, ворчит, но Аксинья своё берёт — она теперь в доме не последняя, характер показала.
Аксинья ходила с большим животом — ждали второго ребёнка к осени. Гриша, трёхлетний серьёзный мальчуган, всё время крутился под ногами, но к Марфе тянулся, называл её «тётя Маша» и доверчиво засыпал у неё на руках, когда мать уходила по делам.
Тихона Марфа видела редко. Иногда издали — идёт по селу, хмурый, с потухшим взглядом. Иногда на реке, когда она полоскала бельё, а он чинил мельничную запруду. Не подходил, не заговаривал. Только смотрел долго, пока она не уходила.
А потом в Никольское пришли красные.
Это случилось в июне, на Троицу. С утра ещё звонили в церкви, бабы нарядились в яркие платки, а к обеду на въезде в село показалась конная группа — человек двадцать, в пыльных гимнастёрках, с винтовками за плечами и красными бантами на груди. Впереди ехал молодой командир с узким, обветренным лицом и цепкими глазами.
– Продразвёрстка! – закричали мужики. – Хлеб забирать будут!
На сельской площади собрали сход. Командир, назвавшийся товарищем Громовым, говорил коротко и жёстко: революция требует жертв, всё зерно сверх нормы должно быть сдано государству, кто утаит — тот враг народа.
Степан Тарасов стоял в первом ряду, багровый, сжимая палку побелевшими пальцами. Его амбары ломились от прошлогоднего урожая — припрятал, ждал, когда цены поднимутся. Теперь всё это добро уплывало в чужие руки.
– По какому такому праву? – выкрикнул он, когда Громов закончил. – Мы своим горбом наживали!
– По праву революции, гражданин, – спокойно ответил командир. – И если не хотите отдавать добром, заберём силой.
В тот же день отряд отправился по дворам. Тарасовские амбары вскрыли первыми. Степан Петрович кинулся с кулаками на красноармейца, его скрутили, ударили прикладом в спину, и он упал лицом в пыль. Тихон рванулся к отцу, но его оттеснили, приставили винтовку к груди.
– Не рыпайся, барчук, – процедил Громов. – Тебя тоже это касается.
Аксинья, стоявшая на крыльце с Гришей на руках, закричала не своим голосом. Красноармеец оттолкнул её, она оступилась, упала, прижимая к себе сына. Гриша заревел.
В этот момент на крыльцо взлетела Марфа. Она прибежала, услышав крики, и теперь, расталкивая солдат, бросилась к Аксинье.
– Не трожьте её! – закричала она. – Она же беременная, живот помнёте!
Громов обернулся, окинул её взглядом с головы до ног.
– А ты кто такая?
– Я? – Марфа выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. – Я здешняя, дочь конюха. А эта женщина – моя подруга. И если вы её уроните, я в сельсовет пойду, к самому председателю! Тут вам не бандиты, тут люди живут!
В толпе зашумели. Кто-то из мужиков поддержал: «Правильно, бабу зачем обижать!» Громов поморщился, махнул рукой.
– Уберите баб. А этого, – он кивнул на Степана, – в сарай запереть, пока не остынет.
Степана Петровича поволокли в амбар. Тихон рванулся следом, его не пустили, ударили в живот, он согнулся, хватая ртом воздух. Марфа, оставив Аксинью на попечение соседок, подбежала к нему.
– Тихон! – шепнула она, поддерживая его. – Не надо, не перечь. Хуже будет.
Он поднял на неё глаза — злые, полные отчаяния.
– Отца убьют, – прохрипел он. – Слышишь, Марфа? Убьют!
– Не убьют, – твёрдо сказала она. – Я пойду к этому Громову. Поговорю.
– Ты? – он схватил её за руку. – Не смей. Они же звери.
– А я не боюсь, – ответила Марфа и высвободила руку.
Командир Громов расположился в бывшем доме Тарасовых — теперь там была реквизирована лучшая комната. Когда Марфа вошла, он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и хмуро грыз карандаш.
– Чего тебе? – спросил он, не поднимая головы.
– Я по делу, – Марфа остановилась у порога. – Отпустите Степана Петровича.
Громов поднял глаза, усмехнулся.
– Ты что, сваха ему? Или любовница? – он встал, подошёл ближе. – С какой стати я буду слушать какую-то деревенскую бабу?
– А с такой, – Марфа не отступила, – что я его дочь знаю, и внука его малого знаю. Он старый, больной, а вы его в амбаре держите. Он там не выдержит и ночи – помрёт. И тогда кровь на вас будет.
Громов хмыкнул, но взгляд его стал внимательнее.
– Ты за него просишь? За кулака, который зерно прятал, пока народ с голоду пухнет?
– Я не за кулака, – спокойно ответила Марфа. – Я за человека. И за его семью. Они, конечно, не бедные, но это их труд. А что зерно прятал – так все прятали, кто мог. Времена такие.
– Смелая ты, – неожиданно сказал Громов. – Другие бабы плачут, а ты – сюда пришла. Сама.
– Мне терять нечего, – усмехнулась Марфа. – Отца у меня хворого с печи сними – и всё богатство. А неправды не люблю.
Громов долго смотрел на неё, потом вдруг рассмеялся.
– А ты мне нравишься, девка. Таких бы нам в отряд – цены б не было. Ладно, – он махнул рукой. – Выпущу твоего кулака. Но скажи ему: ещё раз попадётся – расстреляю лично. И ты не поможешь.
– Спасибо, – коротко сказала Марфа и повернулась к двери.
– Постой, – окликнул Громов. – Как звать-то?
– Марфа.
– Красивое имя, – сказал он задумчиво. – Марфа... Библейское. Заходи, если что. Чай пить.
Она вышла, не ответив.
Степана Петровича выпустили через час. Он вышел из амбара трясущийся, с мутными глазами, и сразу пошёл в дом, ни на кого не глядя. Аксинья встретила его молча, подала воды. Тихон стоял у крыльца, сжимая кулаки.
– Это ты? – спросил он Марфу, когда та проходила мимо. – Ты ходила к нему?
– Я, – не оборачиваясь, ответила она.
– Зачем? – в голосе его звенела боль. – Зачем ты нам помогаешь? Мы тебе кто?
Марфа остановилась, повернулась.
– Аксинья мне подруга. А ты... – она запнулась. – Ты просто человек. Нельзя, чтобы людей убивали ни за что.
– Она подруга? – горько усмехнулся Тихон. – А я? Я кто тебе?
Марфа посмотрела ему в глаза долгим, тяжёлым взглядом.
– А ты, Тихон, чужой муж. И отец чужого ребёнка. И не надо об этом.
Она ушла, а он остался стоять, глядя ей вслед, и в груди у него разрывалось сердце.
Лето выдалось жаркое, хлебное. Несмотря на реквизиции, крестьяне убрали урожай, спрятали, где могли. В барском доме жизнь текла тихо, но напряжённо. Степан Петрович после ареста сдал, почти не выходил из комнаты, только сидел у окна и смотрел на дорогу. Марфа Степановна, свекровь, боялась высунуть нос на улицу — всё казалось, что красные вернутся и заберут последнее.
Аксинья ходила тяжело, живот опустился, и она часто жаловалась на боли в спине. Марфа забегала к ней почти каждый день — то помочь по хозяйству, то просто посидеть рядом. Они стали совсем близки, как сёстры. Аксинья рассказывала о своём детстве в городе, о купеческих дочках, о первой любви — смешной, наивной. Марфа слушала и молчала о своём.
Однажды, в середине августа, когда вечерняя заря догорала за рекой, Аксинья вдруг схватилась за живот и побелела.
– Марфа... – прошептала она. – Кажется, началось.
Роды были тяжёлыми. Аксинья мучилась всю ночь, кричала, рвала зубами подушку. Марфа не отходила от неё ни на шаг, поила отварами, приматывала поясом живот, делала всё, чему учили старые бабки. Тихон метался под дверью, не смея войти. Свекровь только причитала и крестилась на образа.
К утру Аксинья родила девочку. Маленькую, тёмненькую, с тоненьким криком. Марфа приняла ребёнка, перерезала пуповину, завернула в чистую тряпицу и положила матери на грудь.
– Девочка, – сказала она устало. – Красивая, на тебя похожа.
Аксинья, обессиленная, но счастливая, смотрела на дочку и улыбалась сквозь слёзы.
– Спасибо тебе, Марфа. Если б не ты...
– Не говори, – перебила Марфа. – Отдыхай.
Она вышла в сени, чтобы умыться, и столкнулась с Тихоном. Он стоял, прижавшись лбом к косяку, и вздрагивал всем телом.
– Жива? – спросил он хрипло.
– Жива, – ответила Марфа. – И дочка жива. Иди, посмотри.
Он поднял на неё глаза. В них было столько благодарности, столько боли, столько невысказанной любви, что у Марфы перехватило дыхание.
– Ты... – начал он.
– Не надо, – она покачала головой. – Иди к ним. Это твоя семья.
И ушла, оставив его одного.
А через три дня, когда Аксинья немного оправилась, в Никольское снова пришли красные. На этот раз с обыском. Искали дезертиров, прятавшихся по лесам. И нашли. В лесу за мельницей обнаружили целый отряд — человек десять, бывших белых офицеров, скрывавшихся с прошлого года.
Никольское замерло в ужасе. По селу поползли слухи: кого-то расстреляют, кого-то сошлют. И вдруг кто-то донёс, что Тихон Тарасов помогал дезертирам — носил им еду, прятал в амбаре.
Громов лично явился в барский дом с отрядом. Тихона выволокли на крыльцо, поставили на колени.
– Будешь говорить, где остальные? – спросил Громов.
– Не знаю я никаких остальных, – сквозь зубы ответил Тихон.
– Врёшь, – усмехнулся Громов. – Соседи видели, как ты в лес ходил. Значит, знаешь.
Аксинья выбежала на крыльцо с младенцем на руках, за ней тащился Гриша, цепляясь за юбку.
– Не трогайте его! – закричала она. – Он ни в чём не виноват!
– А ну, уведите бабу, – приказал Громов.
Красноармейцы оттащили Аксинью в сторону, она билась, кричала, ребёнок зашёлся плачем. Гриша повис на руке у солдата, пытаясь укусить.
Марфа, услышав крики, прибежала со всех ног. Увидела Тихона на коленях, Аксинью в истерике, детей, и внутри у неё всё оборвалось.
– Товарищ Громов! – крикнула она, пробиваясь сквозь оцепление. – Остановитесь!
Громов обернулся, узнал её.
– Опять ты? – удивился он. – И за этого просишь?
– Да, – твёрдо сказала Марфа. – Он не виноват. Это я... Это я носила еду в лес. Тихон тут ни при чём.
В толпе ахнули. Тихон рванулся к ней.
– Марфа, молчи! Не слушайте её! – закричал он. – Она врёт!
– Не вру, – Марфа подошла к Громову вплотную. – Берите меня. А его отпустите. У него жена, дети. А я одна, мне терять нечего.
Громов смотрел на неё долго, с каким-то странным выражением — то ли восхищением, то ли злостью.
– Знаешь, что за это бывает? – спросил он тихо. – Расстрел.
– Знаю, – ответила Марфа.
Тихон рвался, его держали трое. Аксинья замерла, прижимая к себе детей.
– Марфа, не надо! – крикнула она. – Не губи себя!
Но Марфа стояла прямо и смотрела Громову в глаза. И в этом взгляде было столько силы, что даже бывалый командир дрогнул.
– Чудная ты, Марфа, – сказал он наконец. – Ладно. Живите пока. Но если кто ещё раз попадётся – пеняйте на себя.
Он махнул рукой, и Тихона отпустили. Красноармейцы ушли так же внезапно, как появились. Толпа разошлась.
Тихон поднялся с колен, шагнул к Марфе, схватил её за плечи.
– Ты зачем? – прошептал он, тряся её. – Ты зачем это сделала? Ты же могла погибнуть!
– Но не погибла же, – тихо ответила Марфа. – Отпусти. Всё хорошо.
– Хорошо? – он заглянул ей в глаза. – Да как же хорошо, когда я каждый день вижу тебя, а жить не могу? Когда ты мою жену спасаешь, моих детей, меня самого... За что ты так с нами? За что ты себя губишь?
Марфа мягко, но решительно высвободилась.
– Не гублю. Я просто живу, как умею. А ты, Тихон, иди к своим. У тебя теперь двое детей. Береги их.
Она повернулась и пошла прочь, а он смотрел ей вслед и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
Аксинья подошла к нему, тронула за рукав.
– Тихон... – тихо сказала она. – Иди в дом. Дети ждут.
Он обернулся, посмотрел на неё. В её глазах стояли слёзы.
– Ты ведь знаешь? – спросил он глухо.
– Знаю, – кивнула она. – Всё знаю. И про то, что было, и про то, что есть. И про то, что ты её любишь. Только, Тихон, она права. У нас семья. И дети. И мы должны жить.
Она повернулась и ушла в дом, оставив его одного на крыльце. А в небе догорал закат, красный, как кровь, как знамя, как те банты, что носили на груди чужие люди. И никто не знал, что принесёт завтрашний день.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: