Путь до деревни Заречье занял почти весь день. Сначала Светлана ехала в душной электричке, пропахшей мандаринами и перегаром, затем пересела в трясущийся «пазик», переполненный дачниками, которые решили встретить Новый год на природе.
Она вышла на конечной станции, когда зимняя темнота уже окутала всё вокруг густой синевой. В деревне царила тишина, казалось, будто она пустует: лишь из окон исходил теплый желтый свет, а где-то лениво лаяли собаки. Телефонный навигатор беспомощно крутил стрелку, но Светлана удивительно точно знала, куда идти. Её ноги сами повели к окраине, туда, где лес почти касался покосившихся заборов.
Дом бабы Шуры возвышался на холме и стоял отдельно от остальных построек. Он оказался гораздо больше, чем рассказывали: крепкий пятистенок из темного, почерневшего бревна с резными наличниками, напоминающими кружево в ночной темноте. Крыша была покрыта высокой снежной шапкой, похожей на пуховый платок.
Подойдя к калитке, Светлана почувствовала, как сердце застучало в горле. Ее охватила паника: «Зачем я здесь? Взрослая женщина, бухгалтер с двадцатилетним стажем, приехала по ключу от умирающей пациентки психбольницы. Неужели я тоже заражена?» Но рука уже тянулась к замку. Серебряный ключ вошел в замочную скважину легко, словно в масло. В морозной тишине раздался громкий щелчок, и дверь без скрипа распахнулась.
В доме пахло не затхлостью пустого помещения, а сухой полынью, мятой и странным ароматом печеных яблок, несмотря на холодную печь. Светлана нащупала выключатель, и тусклый свет лампочки без абажура зажегся под потолком.
Интерьер был простым, деревенским, но в нем ощущалась особая осмысленность. Чистые, домотканые половики, белая скатерть на столе, а в красном углу вместо икон висела странная темная картина с изображением леса и полной луны. По стенам стояли полки с сотнями баночек, мешочков и пучков трав, свисающих с балок. В центре комнаты возвышался массивный сундук, обитый железом.
Не снимая пуховика, Светлана подошла к сундуку. Крышка оказалась тяжелой. Внутри лежали книги: старые в потрепанных кожаных переплетах и совсем новые, обычные клетчатые тетради, исписанные корявым, но понятным почерком бабы Шуры. Сверху лежала записка — листок, вырванный из блокнота, вероятно, незадолго до госпитализации старушки.
«Если читаешь, значит, меня уже нет, а ты дошла сюда. Не бойся, Света (значит, она знала, что именно ты придешь). Дом тебя принял, я замазала замок заговором — чужих ударит, а тебе откроется. Растопи печь — дрова в сенях. И кота покорми — он скоро вернется».
— Какого кота? — спросила Светлана вслух. В ответ послышался мягкий, но настойчивый стук в окно.
Она вздрогнула и обернулась. За стеклом, сверкая желтыми глазами, сидел огромный черный кот, словно вырезанный из смоли. Он не мяукал жалобно, а внимательно, строго смотрел.
Открыв форточку, Светлана увидела, как кот тяжело спрыгнул на подоконник, отряхнул лапы от снега и плавно спустился на пол. Он был размером с собаку, с порванным ухом и сединой на морде.
— Привет, хозяин, — робко сказала Светлана. Кот подошел, обнюхал её сапоги, чихнул и уверенно направился к пустой миске у печки. Он посмотрел на женщину с выражением: «Долго ждать будешь?»
Светлана засмеялась, и страх растворился в этом простом моменте. Она достала из сумки кусок колбасы, порезала и угостила кота, который с достоинством принял угощение.
Следующие часы пролетели незаметно. Светлана растопила печь — огонь вспыхнул с первой спички и весело загудел в трубе. Она нашла в шкафу старый, но чистый халат и поставила чайник.
До Нового года оставалось пятнадцать минут. Она достала шампанское и мандарины, села за стол и наблюдала за пляшущими тенями от огня.
— Ну что, Света, — сказала она себе, — с новосельем! С новой жизнью!
Она открыла одну из тетрадей бабы Шуры. На первой странице было написано: «От сглаза и дурного начальника», а ниже рецепт: «Корень лопуха, четверговая соль, плюнуть через левое плечо, но главное — не бояться. Страх — пища для бесов». Светлана улыбнулась, вспоминая огромных мохнатых крыс в актовом зале.
В этот момент часы на стене — старые с кукушкой — начали звонить полночь. Кукушка выскочила и прокричала двенадцать раз.
С последним ударом в дверь постучали. Звук был громкий, настойчивый, кулаком, а не кошачий.
Светлана замерла, не открыв шампанское. Кто мог прийти в дом, где полгода никто не жил, в метель и в такую ночь?
Кот, доевший колбасу, поднял голову и низко зарычал, глядя на дверь. Шерсть на его затылке не вздыбилась — значит, это был человек, а не нечисть.
Женщина взяла с стола тяжелую кочергу и подошла к двери.
— Кто там? — спросила она.
— Шура! Баб Шур, открой, ради Христа! — прозвучал женский голос, дрожащий от слез. — Я знаю, что ты вернулась, свет видела! У меня Васька пропадает, совсем плохо, фельдшер пьяный спит, а «скорая» не проедет из-за пурги!
Светлана растерялась.
— Бабы Шуры нет, — крикнула она в дверь. — Она умерла!
За дверью наступила тишина, а затем раздался отчаянный плач, от которого у Светланы сжалось сердце.
— Ой, горюшко... Ой, на кого ж ты нас...
Она посмотрела на кота, который не мигал и смотрел на неё. В его желтых глазах было: «Ну что? Ты теперь главная».
Рука сама потянулась к засову.
— Тихо! — сказала Светлана, распахивая дверь.
На пороге стояла вся в снегу молодая женщина в пуховике поверх ночной рубашки. Лицо её было красным от мороза и слёз.
— Заходите, — твердо сказала Светлана, голосом, которого сама от себя не ожидала. — Быстро, согрейтесь. Что с Васькой?
— Он горит, — быстро говорила гостья, вваливаясь в сени. — Живот скрутило, кричит, синеет. Съел что-то, наверное...
Внутри Светлана почувствовала, как в области солнечного сплетения разгорается горячий уголек. Она не знала медицины, была бухгалтером и умела лишь сводить дебет с кредитом. Но, наблюдая трясущуюся женщину, вспомнила строку из тетради: «От живота острого и жара нутряного». Руки сами нашли на полке банку с сушеной ромашкой и мешочек со зверобоем.
— Ладно, — сказала она, отложив кочергу. — Снимай куртку, согревайся. Я сейчас сделаю отвар, а потом пойдем к Ваське.
— А вы кто? — спросила женщина, надеясь в её голосе.
Светлана задумалась на мгновение, посмотрела на свои руки — те, что вчера мыли полы в психушке, а сегодня управлялись в доме потомственной ведьмы.
— Я — Светлана, — ответила она, бросая щепотку травы в кипяток. — Ученица и наследница бабы Шуры.
Кот одобрительно мяукнул с лавки.
За окном бушевала метель, начиная новый год, а в старом доме на краю леса заваривался чай, и начиналась новая история — история ведьмы Светланы, которая больше никого не боялась.
Светлана действовала быстро, будто невидимая сила направляла её руки. В литровую банку с широким горлом она наливала темно-коричневый, горький на запах отвар, добавляла щепотку четверговой соли, а затем опускала серебряный ключ бабы Шуры.
— Неси, — сказала она ошалевшей гостье. — И не разлей.
Они вышли в ночь. Метель усилилась, снег бил в лицо и слепил глаза, но черный кот уверенно прокладывал путь через сугробы по грудь, не сбавляя скорости. Его желтые глаза светились в темноте словно маяки.
— Я — Надя, — крикнула женщина сквозь ветер, пытаясь не отставать. — А Васька — мой сын, десяти лет. Вечером съел конфету от соседки Лизки Косой, и через час началось: живот каменный, орет безумно!
Светлана кивнула, плотнее застегивая пуховик. «Лизка Косая», «конфета» — пазл сложился. В памяти всплыла строка из тетради: «Окорм нечистый выходит с болью, но если оставить — нутро сожжет».
Дом Нади был маленьким и скромным. Внутри пахло валерьянкой и страхом.
На диване свернулся мальчик. Он был бледен, на лбу выступил пот, губы посинели. Он тихо жаловался, прижимая руки к животу.
Светлана сняла куртку и подошла к дивану. Кот без разрешения запрыгнул к больному и, уставившись на живот, громко мурлыкал.
— Горячий какой, — прошептала Надя, ломая руки. — Может, водки дать? Или марганцовки?
— Тсс! — резко сказала Светлана. — Никакой водки. Дай чистое полотенце и пустую миску.
Она села на край дивана. Страх, что мальчик умрет у неё на руках, пронзил сердце ледяной иглой.
«Я бухгалтер, — паниковала мысль, — я умею считать налоги, а не лечить детей!»
Но кот поднял на неё взгляд. В его зрачках Светлана увидела собственное отражение, только там она была высокой и статной, а за спиной стояла тень бабы Шуры.
Светлана выдохнула и положила руку на живот мальчика. Кожа горела, но под жаром ощущался холодный плотный ком, который пульсировал, словно живое существо.
— Держи его, Надя, — сказала она. — Сейчас станет хуже.
Она вынула ключ из банки с отваром. Серебро мгновенно нагрелось.
Светлана начала водить ключом над животом мальчика против часовой стрелки, шепча слова, которые сами приходили:
— Заперто — отопрись. Съедено — вернись. Зло — к злу, добро — к добру. Ключ в замке, хворь в мешке. Выходи, нечисть, на порог Лизки, на пустой кошель, на сухой пень!
Васька внезапно выгнулся и закричал.
— Мамочка, больно! Жжёт!
— Терпи, Вася, мой хороший! — плакала Надя, удерживая сына.
Кот зашипел, взъерошив шерсть.
Светлана почувствовала, как ключ в руке стал невыносимо горячим, почти обжигающим. Её новое внутреннее зрение показало, как из живота мальчика тянется темная липкая нить, наматывающаяся на ключ.
— Давай! — выкрикнула она и резко дернула рукой, словно вырывая крючок из тела ребенка.
Васька судорожно вздохнул, перевернулся на бок и вырвал в миску тёмную густую массу, похожую на деготь. В комнате разлился страшный запах тухлятины и горелой резины.
Мальчик расслабился, упал на подушку. Дыхание выровнялось, синеватый оттенок с губ стал исчезать на глазах.
Продолжение https://dzen.ru/a/aalN7ZLRpnpK1nul
Автор Александр Бор