Следующая неделя прошла в состоянии напряжённости. Светлана ощущала себя героиней шпионского триллера. Она сумела добыть волосы директора. На воротнике его дорогого пиджака действительно обнаружились несколько седых волосинок. Также она нашла старое зеркальце. Но самое главное — в самой клинике начались перемены.
После инцидента с поварихой персонал стал нервным. Зинаида-цербер теперь ходила, опуская взгляд на пол, и почти не кричала — можно сказать, почти не разговаривала. Санитары перестали толкать пациентов — вдруг и у них вырвутся откровения? Страх — вещь сильная, но ожидание неминуемого наказания ещё мощнее. И коллектив это ощущал: не мог объяснить, откуда и почему, но чувствовал.
Наступило 29 декабря с метелью и морозом. Актовый зал украсили мишурой, накрыли столы. В коридоры проникали ароматы дорогих духов и коньяка, маня пациентов палат.
Светлана, облачённая в свой лучший (и единственный приличный) свитер под халатом, заранее поставила инвалидное кресло в тёмный угол за портьерой у входа в зал. В кресле, укутанная шалью, гордо сидела баба Шура. В руках у неё был странный клубок красных ниток, внутри которого запутались волосы директора и осколки зеркала.
— Помнишь план? — прошептала ведьма.
— Помню, — дрожал голос Светланы. — Выкатываю тебя, когда он начнёт тост.
— Не просто тост. Когда начнёт врать про «успешный год» и «заботу о людях». Старое зеркало не потерпит лжи. А нитки, которые ему дороги, свяжут.
Зазвучала музыка. В зале собрались врачи, бухгалтерия (новая и дерзкая), приближённые медсёстры. Аркадий Витальевич, с румяным лицом и блеском на лбу, встал во главе стола с бокалом.
— Дорогие, уважаемые коллеги! — начал он бархатистым баритоном. — Этот год выдался непростым, но благодаря нашему... кхм... самоотверженному труду мы сделали нашу клинику образцом! Мы вложили душу в каждого пациента!
— Пора, — громко скомандовала баба Шура.
Светлана толкнула коляску.
Они выехали из тени прямо в центр зала под яркий свет люстры.
Музыка внезапно замолчала. Гости с полными бокалами судорожно замерли.
— Душу, говоришь, вложил? — голос бабы Шуры прозвучал неожиданно громко и молодо, заглушая шум вентиляции. — Чью душу, Аркаша? И куда ты её заложил?
Директор поперхнулся.
— Что это? Кто пустил? Уберите сумасшедшую! Ах, это ты, Светлана? Ты уволена!
— Молчи! — рявкнула старушка и резко дернула за конец красной нити, торчащей из клубка.
В этот момент случилось нечто!..
Клубок в её руках вспыхнул без огня и рассыпался плотным облаком пепла.
В ту же секунду в зале погас свет.
Темнота длилась лишь мгновение.
Когда аварийное освещение включилось, все увидели нечто такое, что у главного бухгалтера выпал бокал, разбившись о пол со звоном.
Вокруг директора в воздухе начали появляться зловещие призрачные фигуры.
Это были не духи умерших за годы здесь пациентов.
Это были его грязные дела.
Фигуры не имели человеческого облика — они представляли собой уродливые сгустки из грязи, плесени и ржавчины.
Они кружились вокруг директора хороводом, с каждым кругом становясь плотнее и приближаясь к нему.
— Смотрите! — вскрикнула молодая секретарша, указывая пальцем над головой директора. — Это же крыша третьего корпуса!
Над причёской Аркадия Витальевича действительно нависала гнилая, дырявая крыша, с которой капала чёрная жижа прямо ему на голову и в бокал с коньяком.
Рядом из воздуха появился огромный раздутый мешок с надписью «Бюджет», который пожирали жирные, размером с кошек, мохнатые крысы.
У этих крыс были лица — знакомые лица подрядчиков, с которыми директор пил в бане.
Аркадий Витальевич побледнел, превратившись в манную кашу, которую кормили больных.
Он отчаянно махал руками, пытаясь отогнать видение:
— Что за фокусы?! Охрана! Выключите проектор! Это саботаж!
— Это не проектор, Аркаша, — прошипела баба Шура.
Её голова бессильно склонилась на бок, но глаза горели торжеством.
— Это твоя совесть. Ты думал, что у тебя её нет? Есть. Просто она сгнила и теперь воняет на всю округу.
Одна из фигур — сгорбленная, ледяная, похожая на замёрзшую батарею — подошла к директору и обняла его.
Он закричал от ужаса. Его дорогой итальянский костюм стал казаться ветхими лохмотьями, сквозь которые проникал могильный холод — тот самый, от которого всю зиму страдали старики в палатах.
— Мне холодно! — кричал он, срывая галстук. — Почему так холодно?!
— Спроси у Петрова из пятой палаты, — тихо сказала Света, чувствуя, как её трясёт от нереальности происходящего. — У него украли два одеяла. И не только у него, чтобы ты мог оплатить подогрев сидений в машине.
В зале творился невообразимый хаос. «Элита» клиники сжалась у стен и тряслась от ужаса.
Главный бухгалтер, женщина с хала на голове, начала нервно стряхивать невидимых насекомых, ей казалось, что жемчужное ожерелье превратилось в цепочку белых тараканов-альбиносов с красными глазами.
Заведующий хозяйством задыхался, пытаясь проглотить бутерброд с икрой, который в его рту превратился в комок сырой земли с жирными блестящими опарышами.
Зеркальце, осколки которого были вплетены в сожжённый клубок, делало своё дело: каждый увидел истинную суть творимых им бесстыдных дел.
Роскошный стол теперь выглядел как помойка, уставленная объедками, а нарядные гости — как стая стервятников, склонившихся над разлагающимся трупом.
Аркадий Витальевич, дрожа от мистического холода, попятился назад.
Он споткнулся о стул, упал, почему-то перевернулся спиной вниз, выгнул конечности в обратную сторону и как паук пополз к выходу, подвывая от страха.
За ним, щёлкая зубами, гнались его жуткие призрачные крысы.
— Уволены! Все уволены! — визжал он, выбегая в коридор.
В актовом зале воцарилась звонкая тишина, нарушаемая только всхлипываниями бухгалтера.
Аварийный свет погас, и засветилась обычная люстра.
Наваждение прошло. Стол стал снова столом, коньяк — коньяком.
Но никто больше к нему не притронулся.
Гости, пряча глаза друг от друга, начали осторожно пробираться к выходу, будто их застали за чем-то постыдным.
Светлана наклонилась к бабе Шуре. Старушка сидела неподвижно, с закрытыми глазами. Её лицо было серым, как пепел.
— Баба Шура! — схватила Света её холодную, словно лёд, руку. — Дышите ровнее! Мы победили, слышите? Они все разбежались!
Веки старушки дрогнули и медленно приоткрылись. Синий огонь в глазах почти угас, оставив лишь тусклые искорки.
— Ушли... — едва слышно прошептала она. — Страх — он, Светочка, лучший санитар. Вычищает всё...
Она закашлялась, и звук был пугающе сухим.
— Устала я, девка. Ой, как устала. Последнюю нитку вытащила. Довези меня до палаты. Хочу лечь на свою кровать. И открой форточку... Душно от их духов здесь.
Светлана везла коляску по пустым коридорам. Из ординаторских доносились звуки поспешных сборов, хлопанье дверей, нервные голоса.
Крысы бегут с тонущего корабля. Впервые за много лет воздух в клинике казался чистым.
В палате Светлана аккуратно переложила лёгкое тело старушки на кровать, поправила подушку. Открыла форточку. В комнату ворвался морозный, колючий воздух и запах хвои — кто-то тащил домой ёлку.
— Света, — позвала Шура.
— Я рядом, я здесь.
Старушка нащупала руку Светланы и вложила в неё что-то маленькое и твёрдое. Это был старый серебряный ключ, почерневший от времени, на шнурке.
— Это от моего дома. В деревне под Рязанью. Я соврала, он не сгорел. Дом цел. Травы на чердаке сохнут, книги в сундуке. Никого у меня нет, некому передать. А ты... ты сильная. Ты смогла.
— Зачем мне дом, баб Шур? — заплакала Светлана, гладя морщинистую руку. — Вы поправитесь, мы вместе туда поедем. Летом.
Баба Шура улыбнулась — светло и спокойно, как улыбаются лишь дети или праведники.
— Да, летом там очень хорошо... Река рядом. Ты поезжай, Света. Одна. Уходи отсюда. Это не твоё место — горшки мыть. Твоё место — лечить. Души людские лечить. А меня отпусти. Я своё дело сделала. Долг отдала.
Она глубоко вздохнула, словно сбросила с плеч тяжёлую ношу, и посмотрела в окно, где в ночном небе начали взрываться первые новогодние фейерверки.
— Красиво... — выдохнула она.
И закрыла глаза.
Рука в ладони Светланы стала тяжёлой. В палате вдруг наступила тишина, даже гул старого холодильника прекратился.
Но страха не было. Было ощущение, что кто-то большой и добрый просто вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.
Светлана долго сидела, сжимая серебряный ключ. Слёзы падали на казённое одеяло, но внутри, там, где раньше жила тоска, рождалось новое чувство. Словно в ней самой загорелся маленький огонёк свечи — той самой, которую не сможет задуть никакой ветер.
Утром 30 декабря Светлана подала заявление об уходе.
Директора не было на месте: ходили слухи, что его забрала с сердечным приступом частная клиника, и теперь делом занимается прокуратура.
Заявление подписала бледная заместительница, дрожа рукой.
Светлана вышла на крыльцо, глубоко вдохнула морозный воздух.
В кармане пуховика лежал ключ.
Где-то под Рязанью стоял дом с травами на чердаке.
Она не знала, умеет ли быть ведьмой. Но точно знала, что больше никогда не позволит себя унижать.
Она поправила сумку на плече и впервые за полгода уверенно направилась к остановке.
Снег скрипел под ногами весело и призывно, словно обещая, что этот Новый год действительно станет началом чего-то нового.
А где-то высоко в глубоком зимнем небе ей почудилось, что одна яркая звёздочка ей подмигивает.
Продолжение https://dzen.ru/a/aalNJsiGDyIfaCWP
Автор Александр Бор