Не родись красивой 135
У ворот детдома она невольно задержалась. Постояла несколько секунд, чтобы успокоить дыхание. Потом вошла.
Внутри всё было привычно: тот же запах детского жилья, тёплой воды, пелёнок, каши, мокрой одежды; те же звуки — детский плач, голоса, шаги, шорохи. Но сегодня даже эти стены казались ей иными.
Мария Михайловна встретила её у себя в кабинете. На столе уже лежали бумаги. Всё было приготовлено заранее.
— Ну что ж, Ольга, — сказала она строго, но в строгости её уже не было прежней сухости. — Вот документы.
Ольга подошла ближе.
— Теперь он числится Петром Николаевичем Комаровым, — сказала Мария Михайловна.
Эти слова ударили в Ольгу тихим счастьем — таким глубоким, что у неё на миг потемнело в глазах. Пётр Николаевич Комаров. Не чужой, не казённый мальчик. Её сын. Её Петенька. С именем. С отчеством. С судьбой, которая теперь соединялась с её судьбой.
— Спасибо вам, — только и смогла выговорить Ольга.
Голос у неё дрогнул. Она боялась заплакать, и потому крепко стиснула губы.
Мария Михайловна ничего не сказала в ответ на эту дрожь. Только слегка кивнула, давая понять, что всё понимает.
Из кабинета Ольга пошла в группу. Там была Маргарита Петровна. Она уже знала, зачем пришла Ольга.
— Пришла? —Маргарита Петровна вложила в это слово столько тепла, что Ольга сразу почувствовала: здесь ей рады.
Она стояла у кроватки Петеньки и смотрела на него так, будто видела в первый раз. Он лежал спокойный, уже не тот страшно худой, синеватый младенец, которого она когда-то нашла здесь почти на краю жизни. Лицо его округлилось, взгляд стал живее, ручки — увереннее. Он шевельнулся, узнал её и сразу оживился.
— Ну вот и всё, Петенька, — тихо сказала Маргарита Петровна, склоняясь над ним. — Домой поедешь. С матерью поедешь.
Ольга от этих слов вздрогнула. Ей хотелось прижать к себе мальчика, благодарить, плакать, смеяться — всё сразу. Но она только стояла, прижав руки к груди, и смотрела.
Маргарита Петровна взяла Петеньку на руки ловко, привычно, как брала его множество раз, и в этом движении было что-то одновременно будничное и торжественное. Стала собирать.
— Ты у нас смотри, — приговаривала она, надевая на ребенка шапку. — Не балуй. Мамка твоя все ноги к тебе исходила. Добилась – таки своего. Теперь дома живи, расти, её радуй.
Ольга слушала. Ей было дорого каждое слово Маргариты Петровны, каждое её движение, эта забота, эта почти родственная, женская радость за мальчика.
— Он сегодня хорошо поел, — сказала Маргарита Петровна. — Дорогу должен спать спокойно.
Ольга взяла ребенка на руки.
В эту минуту всё для неё будто остановилось. Она даже дышать стала осторожнее, словно боялась нарушить что-то очень важное, очень хрупкое. Он был тёплый, живой, тяжёленький уже — не невесомый свёрток, как прежде. Её ребёнок.
Она прижала его к себе и поцеловала в лобик — долго, сдерживая слёзы.
— Петенька... сынок... — шептала она, сама не замечая, что говорит это вслух.
Маргарита Петровна отвернулась, будто ей надо было поправить что-то на соседней кроватке. У Маргариты Петровны таких проводов почти не было. Чаще бывало иначе: дети просто жили здесь, болели, росли, глохли в общей нужде, а иные и вовсе уходили, не успев толком пожить. И потому нынешний день был для неё тоже особенным.
Она помогла собрать небогатое детское приданое. Из всего у мальчика была пара рубашечек да несколько пеленок. Жалкий узелок, в котором уместилась вся его казённая жизнь. Маргарита Петровна сложила это бережно, словно и в этой бедности хотела соблюсти достоинство. Стала заворачивать ребенка в теплое одеяло.
- Одеяло только не забудь вернуть, - напомнила она. – И санки.
- Принесу, - тихо ответила Ольга.
Она вышла из детдома, крепко прижимая к себе Петеньку. Солнце ударило в глаза. Ольга остановилась, посмотрела вдаль и вдруг, сама того не замечая, прошептала:
«Ну вот, Коля... Теперь у нас есть сыночек. Петеньку я записала на твоё имя. Приезжай быстрее. Мы тебя будем ждать».
Эти слова вместили в себя всё: её любовь, её верность, её надежду, её взрослую, тихую радость. Она не сомневалась, что Николай когда-нибудь узнает, что у него теперь есть сын. Узнает, что Ольга ждёт. Что у них теперь есть маленькая жизнь, ради которой надо держаться.
Петя то дремал, то просыпался, морщил носик, тихо издавал звуки, и всякий раз Ольга наклонялась к нему, шептала что-то ласковое, успокаивающее.
«Потерпи, сынок. Сейчас домой придём. Сейчас, родной».
Бабка Арина суетилась.
— Ну, ну, давай сюда... Не стой! Устала поди? Ах ты, Господи... — хлопотала она, принимая узелок, глядя на ребёнка, на Ольгу, на бумаги. — Ну вот, и дома.
Ольга стояла у порога счастливая.
— Вещичек только у него почти нет, — сказала она тихо.
— Ничего, ничего, — тут же заговорила бабка Арина, словно и не слышала в этом повода для печали. — У меня старая юбка есть. Сошьём ему штанишки, когда вырастет. А сейчас на горячей печи не замёрзнет. Да и лето скоро, — говорила она.
Ольга слушала бабку Арину и улыбалась. Слова старушки были простые, деревенские, а ложились на душу доброй защитой. После всех тюремных стен, пересылок, крика, холода, чужих приказов — это хлопотливое «сошьём», это уверенное «не замёрзнет», это домашнее «лето скоро» звучало для неё, как обещание жизни.
Петенька спал, утомлённый дорогой. Личико его, ещё слабое, тонкое, было спокойным.
— Ты, Оля, не стой столбом, — приговаривала бабка Арина, уже суетясь у печи. — Снимай-ка с него верхнее, давай поглядим, не вспотел ли. Маленькие они такие: то стынут, то сопреют.
Ольга послушно развернула свёрток. Петя зашевелился, сморщил рот, тихо причмокнул, но не заплакал.
— Вот и ладно, — шепнула Ольга. — Главное - теперь дома.
Слово «дома» она произнесла почти неслышно и сама вздрогнула. Какой это был дом? Чужая изба, чужая печь, чужой стол. И всё-таки — дом. Потому что здесь не отнимали. Здесь не гнали. Здесь можно было сесть, перевести дух и не ждать каждую минуту окрика.
Бабка Арина поставила на стол чугунок, оглянулась на Ольгу и уже совсем другим голосом, деловитым и строгим, сказала:
— Садись за стол. Тебе теперь сила нужна.
Ольга
посмотрела на мальчика и тихо, почти виновато, сказала:
— Ничего, Петенька. Выдюжим. Я теперь тебя никому не отдам.
Бабка Арина услышала, перекрестилась на образа и, не оборачиваясь, проговорила:
— Не отдашь. Раз Господь вернул — значит, не зря. Только себя не рви. Живут не одним днём. Потихоньку всё наладится.
Вечером изба была особенно тихой. За окном подтаявший снег подмораживало, и от этого с улицы тянуло свежей, звонкой стужей. В печи потрескивало. Петя проснулся, плакал уже громче, требовательней, и этот плач не испугал Ольгу, а, наоборот, придал ей сил. Она перепеленала его, согрела, покачала на руках. Движения её были ещё неуверенные, но уже не прежние — не робкие, не чужие. В них появилась материнская поспешность и нежность.
Бабка Арина наблюдала за нею исподтишка, тихо улыбалась.