РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
Зима в тот год пришла рано, но не вдруг, а словно бы исподволь, готовя землю к долгому сну.
Сначала долго тянулись холодные, промозглые дожди, смывшие последние остатки золотой осенней краски.
Потом ветер переменился, потянул с севера, и однажды утром всё вокруг затянуло низкими, тяжёлыми тучами.
А к обеду повалил снег.
Он падал медленно, торжественно, крупными пушистыми хлопьями, и уже к вечеру земля, крыши изб, заборы — всё стало белым, чистым, словно заново родившимся.
Мороз ударил некрепкий, но уверенный — схватил лужи ледком, припорошил дороги, заставил печи в домах гудеть жарче и веселее.
Деревня утонула в сугробах. Тропинки протаптывали от избы к избе узкие, глубокие, как траншеи. Над трубами вился ровный, спокойный дым — бабы топили жарко, готовили еду, ждали мужиков с работы, детей из школы.
В избе Хмелевых было тепло и пахло сдобным тестом.
Бабка Марья, несмотря на больные ноги и возраст, затеяла пироги — с капустой, с картошкой, с грибами, сушёными с осени.
Она месила тесто, густо посыпанное мукой, ловко шлёпала его ладонями, приминала, а сама поглядывала в окно — не идёт ли кто.
Ждали Кольку.
Сегодня должен был вернуться.
Три месяца учёбы в районе пролетели быстро.
От Кольки приходили редкие, короткие письма — «жив-здоров, учусь, скоро буду».
Наталья перечитывала их по многу раз, прятала за икону, вздыхала и смотрела на дорогу.
А сегодня, как назло, с самого утра её не было дома.
Фёдор Иванович, председатель, попросил зайти в правление — поговорить.
***
В правлении колхоза было натоплено, пахло махоркой, бумагой и казённым сургучом.
Фёдор Иванович сидел за столом, перебирал какие-то ведомости, но, увидев Наталью, отложил их в сторону.
— Проходи, Наталья, садись, — кивнул он на стул напротив.
Наталья села, теребя в руках кончик платка.
Сердце билось часто, непонятно отчего.
Фёдор Иванович смотрел на неё внимательно, серьёзно, и в глазах его, серых, с лучиками морщин в уголках, было что-то такое, отчего Наталье становилось и тревожно, и тепло одновременно.
— Я вот о чём поговорить хотел, — начал председатель негромко. — Ты, Наталья, баба одинокая.
Сын у тебя растёт, свекровь старая. Хозяйство — сама знаешь, какое. Тяжело тебе.
Наталья молчала, только вздохнула чуть слышно.
— Я тоже одинокий, — продолжал Фёдор Иванович, и в голосе его послышалась какая-то непривычная мягкость.
— Жена померла, дети выросли, разъехались.
Живу — как перекати-поле.
А годы идут.
Он замолчал, словно собираясь с духом.
Потом поднялся из-за стола, подошёл к окну, за которым медленно кружился снег.
— Ты это... Наталья... Не сочти за навязчивость.
Но, может, подумаем вместе, как дальше жить?
Не чужие же мы люди
. Уважаю я тебя.
Давно уважаю.
И Григория твоего, царствие ему небесное, помню и чту. Но жизнь-то одна.
И она проходит.
Наталья сидела ни жива ни мертва. Она ждала этого разговора, боялась его и надеялась на него одновременно.
Фёдор Иванович — мужик видный, надёжный, не пьющий, хозяйственный.
С ним бы она, может, и не пропала. Но Гриша... Гриша всё ещё стоял перед глазами.
Как забыть? Как предать?
— Фёдор Иванович... — начала она тихо.
— Я не знаю...
Я вдовья доля — она тяжёлая.
И Колька у меня... Он отца любил сильно. Как он примет?
Я не могу без его согласия.
Председатель обернулся, посмотрел на неё тепло, понимающе.
— А ты не торопись, Наталья. Подумай
. Я подожду.
Колька твой — парень умный, поймёт. Если по-хорошему, по-людски, то и он поймёт.
Не маленький уже.
Он помолчал, потом добавил:
— Ты приходи, если что.
Помощь какая нужна — не стесняйся. Я всегда помогу.
И не только по должности.
Наталья поднялась, чувствуя, как горят щёки.
— Спасибо, Фёдор Иванович.
Я пойду, наверное
. Кольку сегодня жду.
— Иди, конечно, — кивнул он. — Счастливо тебе. С приездом сына.
Наталья вышла на улицу, глубоко вдохнула морозный воздух.
Снег всё падал и падал, укрывая землю пушистым одеялом.
На душе было смутно, тревожно и... светло, что ли?
Будто первый раз за много лет кто-то проявил о ней заботу, просто так, не за плату, не за работу.
Она быстро зашагала к дому. Скорее бы Колька.
Скорее бы он приехал.
****
Колька появился к вечеру.
Его привёз попутный грузовик, до самой околицы, а дальше он пошёл пешком, утопая в сугробах, с вещмешком за плечами, в новой телогрейке и шапке-ушанке, купленной в городе на стипендию.
Деревня встретила его тишиной и белизной.
Снег скрипел под валенками, дым из труб вился прямыми столбами в безветренном воздухе, где-то лаяли собаки, и так хорошо было на душе, так спокойно, что Колька даже остановился на минуту, вдохнул поглубже и улыбнулся.
Дома! Наконец-то дома!
Изба Хмелевых стояла на краю, вся в сугробах, с занесённым почти по самую крышу плетнём.
Окошки светились тёплым, жёлтым светом.
Колька прибавил шагу, толкнул калитку, прошёл через двор, где Майка, услышав шаги, заржала тихонько из хлева, и вбежал в сени.
— Мам! Я вернулся!
Наталья выскочила из горницы, бросилась к нему, обняла, прижала к себе.
— Колька! Сыночек! Родной! Приехал!
Она тискала его, гладила по голове, по плечам, заглядывала в лицо.
— Какой ты стал! Возмужал-то как! Совсем взрослый!
Из кухни, опираясь на клюку, вышла бабка Марья.
Остановилась в дверях, оглядела внука своими чёрными, всё ещё зоркими глазами.
— Явился, — сказала сухо, но в уголках губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.
— Проходи за стол.
Пироги стынут.
Колька скинул телогрейку, умылся с дороги и сел за стол.
А какой стол! Бабка Марья расстаралась — пироги с капустой, румяные, пышные, так и таяли во рту.
С картошкой и лучком, с грибами, с яйцом.
И шаньги творожные, и ватрушки, и калачи сдобные, посыпанные сахаром.
Наталья налила парного молока — Пеструха старалась, не подводила.
— Ешь, ешь, — приговаривала бабка, пододвигая к нему то одну тарелку, то другую.
— С дороги-то проголодался.
В городе вашем небось кормят плохо.
— Спасибо, баб, — набитым ртом бормотал Колька.
— Ой, вкусно-то как!
Соскучился по домашнему!
Он ел и рассказывал про учёбу. Про трактора, про общежитие, про новых друзей, про экзамены, которые сдал на «хорошо».
Про то, как скоро начнёт работать в колхозе, весной, на посевной.
Наталья слушала, улыбалась, а сама всё поглядывала на сына и думала: большой стал
. Совсем большой.
И разговор с председателем вспоминала, и сердце щемило: как сказать? Когда?
После ужина Колька отпросился:
— Мам, я на улицу выйду. К Петьке зайду, к ребятам. Соскучился.
— Иди, конечно, — разрешила Наталья. — Только тепло оденься. Морозно на дворе.
***
На улице и правда было морозно, но тихо и красиво.
Снег перестал, небо прояснилось, и на нём зажглись крупные, яркие звёзды.
Месяц висел над лесом молодой, тоненький, но светлый.
Дорога хрустела под ногами, и этот хруст разносился далеко в морозном воздухе.
Петька жил на другой улице.
Колька застал его дома, за ужином. Петька, увидев друга, так и подскочил:
— Колька! Вернулся! Ну, здорово!
Они обнялись, хлопая друг друга по спине.
— Рассказывай! Как там, в городе? Как учёба?
Тракторист теперь?
Колька рассказывал, а Петька слушал, раскрыв рот, и завидовал по-доброму.
— А у нас тут свои новости, — сказал он, когда Колька закончил.
— Девки замуж собираются.
Манька вон с приезжим парнем из райцентра крутит.
А Нинка Касаткина... Помнишь, как она тебя дразнила?
Так она теперь только о тебе и говорит.
— Брось трепаться, — отмахнулся Колька, но сам покраснел.
— Честное слово! — засмеялся Петька
. — Как узнала, что ты возвращаешься, так и ходит сама не своя.
Сегодня посиделки у неё будут. Проводы, типа. Нинка замуж выходит, в райцентр уезжает. Прощается.
Пойдём? Все наши будут.
Колька почувствовал укол в груди. Нинка замуж? Уезжает?
Странно, но почему-то это известие кольнуло, хоть он и сам не понимал — почему.
— Ну, пойдём, — согласился он. — Чего не пойти.
****
В избе у Нинки Касаткиной было шумно и людно.
Нинкин отец, плотник, срубил избу просторную, светлую, с большими окнами.
Сегодня здесь собралась почти вся деревенская молодёжь — проводить Нинку, которая выходила замуж за парня из района и уезжала насовсем.
Нинка сидела в красном углу, под образами, разряженная в лучшее платье, с накрученными на бигуди волосами, разрумяненная, весёлая и в то же время грустная.
Увидев Кольку, она вспыхнула, вскочила, подбежала к нему:
— Колька! Приехал! А я уж думала, не увижу тебя перед отъездом!
Колька смутился, не зная, куда девать глаза.
— Здорово, Нин, — буркнул он. — Поздравляю, говорят.
Нинка махнула рукой:
— А, что там поздравлять... Судьба такая.
— Она помолчала, потом вдруг тихо сказала: — А помнишь, Коль, как мы тебя тогда дразнили?
Дураки были. Маленькие совсем.
Ты уж не серчай.
Колька посмотрел на неё.
Нинка была красивой — тонкая, статная, с живыми карими глазами и ямочками на щеках.
Но сейчас в этих глазах была такая неподдельная грусть, что Кольке стало её жалко.
— Да ладно, — сказал он. — Чего уж там. Было и прошло.
— Посиди со мной, — попросила Нинка. — Напоследок.
Они сели рядом на лавку.
Вокруг шумели, смеялись, кто-то затянул песню под гармошку, которую принёс гармонист из соседней деревни.
А они сидели и говорили — о чём-то простом, деревенском, своём. О погоде, о работе, о том, как Нинке будет житься в городе.
— Страшно мне, Коль, — призналась она вдруг. — Чужой город, люди чужие, муж — он ведь тоже незнакомый почти.
Всё бросить, уехать... А может, зря я?
Колька не знал, что ответить. Он только сказал:
— Ты смелая, Нин. Ты справишься. Ты всегда была смелая.
Нинка улыбнулась сквозь слёзы:
— Спасибо, Коль. Ты добрый.
Посиделки затянулись до полуночи. Колька сидел с ребятами, пил чай, слушал песни, смотрел, как пляшут девки
. Нинка, забыв про грусть, отплясывала так, что половики дымились.
И Колька смотрел на неё и думал: вот она какая, жизнь. Всё меняется, всё течёт.
Поздно вечером, когда стали расходиться, Колька вышел на крыльцо — остудиться. Мороз уже не щипал, а ласково холодил разгорячённое лицо.
Звёзды горели ярко-ярко, месяц поднялся выше, и снег искрился под ним, переливался синим и серебряным.
Дверь скрипнула, и рядом встала Нинка. Встала, закутавшись в пуховый платок, посмотрела на него долгим взглядом.
— Прощай, Колька, — сказала тихо. — Может, и не увидимся больше.
— Почему не увидимся? — возразил он. — Деревня-то рядом. В гости будешь приезжать.
— Буду, — кивнула она. — Ты это... не забывай нас. Деревенских.
— Не забуду, — пообещал Колька.
Нинка вдруг шагнула к нему, быстро чмокнула в щёку и, прежде чем он опомнился, убежала в избу.
Колька стоял, прижав ладонь к щеке, и чувствовал, как колотится сердце. Вот это да! Нинка... поцеловала...
Петька, выскочивший следом, засмеялся:
— Ну ты даёшь, Коль!
Проводил девку, называется!
Теперь до самой старости помнить будешь!
— Отстань, — буркнул Колька, но сам улыбнулся.
Они пошли по улице, утопая в сугробах. Снег скрипел под ногами, звёзды светили ярко, и на душе у Кольки было как-то странно — и грустно, и светло, и немного тревожно. Впереди была новая жизнь, своя, деревенская, с работой на тракторе, с матерью, с бабкой Марьей, с Петькой... И с этим поцелуем, который, наверное, запомнится на всю жизнь.
****
Дома его ждала тёплая печь, чистая постель, и бабка Марья, которая, хоть и ворчала, что загулял допоздна, но налила на ночь кружку тёплого молока и сунула в руку пирожок с капустой — на сон грядущий.
— Спи, внучек, — сказала она, перекрестив его на ночь. — Завтра день новый будет.
Колька залез на печь, укрылся тулупом и закрыл глаза.
За окнами тихо скрипел снег под чьими-то шагами, где-то далеко лаяли собаки, и так хорошо, так спокойно было на душе, что он улыбнулся в темноте и провалился в глубокий, счастливый сон.
Дома. Наконец-то дома.
*****
Весна сорок шестого года выдалась дружная и стремительная, будто сама природа спешила наверстать упущенное за долгие военные годы. Снег сошёл быстро, уже в начале апреля земля обнажилась, почернела, набухла влагой и нетерпеливо ждала, когда же в неё ляжет первое зерно.
По утрам ещё прихватывало морозцем, лужи покрывались тонким хрустким ледком, но к полудню солнце припекало совсем по-летнему, и воздух наполнялся терпким запахом оттаявшей земли, прелой листвы и ещё чего-то неуловимого, тревожного и радостного, что бывает только весной.
В низинах ещё лежал почерневший, ноздреватый снег, а на пригорках уже пробивалась первая зелень — робкая, яркая, нестерпимо зелёная после долгой зимы. В лесу за рекой вовсю орали грачи, ссорились из-за прошлогодних гнёзд, и гомон этот стоял с утра до вечера.
В колхозе началась горячая пора — подготовка к севу.
Мужиков после войны вернулось мало, многие были покалечены, и основная тяжесть легла на баб и подростков.
Но в этом году появилась надежда — техника.
В колхоз прислали два трактора, старых, видавших виды, но на ходу. И трактористы — Колька Хмелёв, вернувшийся с учёбы, да ещё двое парней, постарше, прошедших войну механиками-водителями.
Колька вставал затемно, когда за окном ещё синела густая предутренняя мгла. Быстро умывался ледяной водой из рукомойника, натягивал промасленную телогрейку, кидал в мешок краюху хлеба и пару варёных яиц — мать собирала с вечера — и бежал на машинный двор.
Там уже ждал его трактор — старенький, обшарпанный, с промасленным мотором и облупившейся краской, но для Кольки он был самым родным, самым красивым на свете. «Фордзон», ласково называли его в народе.
Колька любовно ощупывал каждую деталь, проверял уровень масла, заливал воду в радиатор, крутил заводную ручку.
Мотор чихал, кашлял, выбрасывал клубы сизого дыма, потом вдруг вздрагивал и начинал работать ровно, с глухим урчанием, от которого у Кольки сладко замирало сердце.
— Ну, поехали, родимый, — шептал он и влезал в кабину, вернее, на железное сиденье, открытое всем ветрам.
Трактор выезжал со двора, громыхая гусеницами (нет, у «Фордзона» колёса, но Колька любил слово «гусеницы», оно казалось ему более солидным), и направлялся в поле. А там уже ждали.
Бабы с лопатами, с граблями, с надеждой в глазах.
Поле было огромным, чёрным, с редкими зелёными проплешинами прошлогоднего разнотравья.
Колька вёл трактор, стараясь держать ровную борозду, а сзади, прицепляя плуг, шёл Петька.
Петьку определили прицепщиком — помогать Кольке, следить за плугом, очищать лемеха от налипшей земли.
Работали от зари до зари.
Пахать приходилось много — колхозные поля, да и свои огороды никто не отменял.
Колька вечером валился с ног, но усталость была приятной, хорошей, трудовой.
— Коль, а Коль, — окликнул его однажды Петька, когда они остановились перекурить (Петька курил уже вовсю, а Колька только делал вид, за компанию). — Ты Нинке письмо написал?
Колька поперхнулся дымом, закашлялся.
— С чего ты взял?
— Да так, — Петька хитро прищурился. — Я ж видел, как она на тебя смотрела. На прощание-то. И поцелуйчик был.
— Трепло ты, Петька, — буркнул Колька, отворачиваясь. — Ничего я ей не писал. Чего писать-то? Замуж вышла, живёт в городе. Не до меня ей.
Петька вздохнул, помолчал, потом сказал:
— А Манька вчера письмо от неё получила. Нинка спрашивает, как ты, что ты. Интересуется, значит.
Колька промолчал, только сильнее надавил на рычаги. Трактор взревел, рванул вперёд, оставляя за собой глубокую чёрную борозду. Петька еле успел вскочить на прицеп.
— Ты чего взбеленился? — крикнул он, удерживая равновесие.
— Пахать надо! — крикнул в ответ Колька. — А не языком чесать!
Но на душе у него было смутно. Нинка... Помнит, значит. Спрашивает. А зачем? Ведь замужем. Чужая жена. Нечего и думать.
*****
Вечерами, возвращаясь домой, Колька заставал одну и ту же картину: мать хлопочет по хозяйству, бабка Марья сидит в своём углу с вязанием, и в избе пахнет уютом и теплом.
Но в последнее время в этом уюте появилась какая-то нотка, от которой Кольке становилось не по себе.
Председатель, Фёдор Иванович, стал захаживать к ним всё чаще. То по делу зайдёт, то просто так, чайку попить.
Сидел за столом, неторопливо беседовал с Натальей, расспрашивал про хозяйство, про Колькину работу.
Наталью Колька замечал — она при этом краснела, смущалась, как девчонка, и на сына старалась не смотреть.
Однажды вечером, когда Фёдор Иванович ушёл, Колька не выдержал:
— Мам, а чего это председатель к нам повадился?
Дела у него, что ли, другие кончились?
Наталья вздрогнула, уронила ложку.
— Коль... ты это... — начала она и замолчала.
Бабка Марья подняла голову от вязания, глянула на невестку, потом на внука своими чёрными глазами.
— Садись, Коля, — сказала она неожиданно мягко. — Разговор есть.
Колька сел, насторожился.
— Мать тебе сказать хочет, — продолжала бабка. — Да не решается.
А я скажу. Фёдор Иванович мать твою замуж зовёт.
Вдовец он, одинокий, человек хороший.
Как ты на это смотришь?
Колька онемел. Слова застряли в горле. Он перевёл взгляд на мать. Наталья сидела ни жива ни мертва, теребила край платка, и в глазах её стояли слёзы.
— Коля... сынок... — прошептала она. — Я не знаю... Я без тебя ничего решать не буду.
Если ты против — я и думать не стану. Только... только тяжело мне одной, Коля.
Очень тяжело.
Колька молчал долго.
В голове проносились мысли — обрывки, клочки.
Отец. Григорий, весёлый, синеглазый, с мозолистыми ладонями. Как он сажал Кольку на колени, как катал на лошади, как учил плотничать... И вот теперь — другой. Чужой. В доме.
Но и мать... Мать он видел каждый день. Видел, как она сгибается от усталости, как постарела, как осунулась.
Видел её руки, стёртые в кровь, вечно опухшие от работы. Она заслужила хоть немного счастья. Заслужила.
— Мам, — сказал он наконец хрипло. — А ты сама-то...
Ты хочешь за него?
Наталья подняла на него глаза, полные слёз, и в них он увидел ответ. Хочет. Боится, но хочет.
— Тогда чего же ты меня спрашиваешь? — Колька встал, подошёл к матери, обнял её за плечи.
— Ты живи, мам. Радуйся. Я не маленький уже. Я пойму.
Наталья разрыдалась, уткнувшись ему в грудь.
Бабка Марья отвернулась к окну, но Колька заметил, как она украдкой вытирает глаза кончиком платка.
— Спасибо, сынок, — шептала Наталья. — Спасибо, родной...
***
А наутро снова была работа. Трактор, поле, чёрная земля, пахнущая сыростью и надеждой. Колька пахал и думал о своём.
О матери, о председателе, о том, как теперь сложится жизнь. И о Нинке тоже думал.
Петька, как всегда, болтал без умолку, но Колька его не слушал.
Он смотрел на бескрайнее поле, на небо, синее-синее, с редкими облаками, на грачей, которые деловито вышагивали по свежей борозде, выискивая червей, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, спокойное, надёжное.
Земля. Родная земля. Она кормит, она лечит, она принимает в себя и горе, и радость.
И пока она есть, пока можно пахать и сеять, жизнь будет продолжаться.
Вечером, когда солнце уже садилось за лесом, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Колька заглушил мотор и вылез из трактора.
Тишина стояла необыкновенная, только птицы перекликались в кустах да где-то далеко мычала корова.
Петька уже ушёл домой, а Колька всё стоял, привалившись к тёплому ещё боку трактора, и смотрел, как затухает заря.
Потом вздохнул глубоко, поправил фуражку на голове и зашагал к деревне.
У околицы его ждала Зинка.
Та самая, толстая, добрая Зинка, что всегда смотрела на него преданными глазами.
Она стояла, переминалась с ноги на ногу и теребила кончик платка.
— Коль, — окликнула она робко. — Тут тебе письмо. Манька просила передать. От Нинки.
Колька взял конверт, мнутый, с деревенским штемпелем. Сердце вдруг заколотилось часто-часто.
— Спасибо, Зин, — сказал он, пряча письмо в карман.
— Ты прочитай, — попросила Зинка. — Она, наверное, ждёт.
— Прочитаю, — пообещал Колька. — Ты иди, Зин. Поздно уже.
Зинка вздохнула, посмотрела на него долгим взглядом и побрела по улице, то и дело оглядываясь.
Колька развернул письмо, только когда вошёл в свой двор, присел на крыльцо, в свете заходящего солнца.
«Здравствуй, Коля, — прочитал он. — Пишет тебе Нина Касаткина, бывшая твоя соседка, а теперь уж и не знаю кто. Живу я в городе, муж работает на заводе, живём в общежитии, тесно, но ничего, привыкаем. Только скучаю я по деревне сильно. По нашим полям, по лесу, по речке. И по вам всем скучаю, по ребятам. А про тебя, Коля, я часто думаю. Как ты там? Работаешь небось на своём тракторе, пашешь. Я горжусь тобой. Ты молодец. Если сможешь, напиши мне, как у вас дела. Мне будет очень радостно. Адрес мой внизу. Не забывай. Твоя Нинка».
Колька перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил, спрятал за пазуху и долго сидел на крыльце, глядя на догорающий закат.
Звёзды уже зажглись на небе, первые, робкие, а потом высыпали целой россыпью. Месяц тоненьким серпом повис над лесом. Тепло уходящего дня смешивалось с вечерней прохладой, и пахло весной, землёй и чем-то ещё, отчего щемило сердце.
— Нинка... — прошептал Колька. — Эх, Нинка...
Из избы донёсся мамин голос:
— Коля, ужинать иди!
— Иду, мам, — откликнулся он, поднимаясь.
В доме горел свет, бабка Марья гремела ухватами у печи, Наталья накрывала на стол. Пахло щами, парным молоком и тёплым хлебом. Колька вошёл, сел на своё место, и вдруг почувствовал, как хорошо, как спокойно у него на душе. Мать рядом, бабка рядом, дом, работа, земля... И письмо за пазухой, тёплое, живое, оттуда, из другой жизни.
— Ты чего светишься? — спросила Наталья, приглядевшись к сыну.
— Да так, мам, — улыбнулся Колька. — Весна. Хорошо.
Наталья улыбнулась в ответ, погладила его по голове.
— Весна, сынок. Самое время для хорошего.
За окном медленно таял весенний вечер. Где-то вдали, за полями, за лесами, урчал последний трактор, доделывая дневную смену. А в избе Хмелевых было тепло, светло и пахло счастьем. Тем самым, простым, человеческим, которое так трудно даётся и так дорого стоит.
. продолжение следует.
Глава 5