РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Июнь в том году стоял знойный, почти южный.
С самого утра солнце взбиралось на чистое, безоблачное небо и начинало палить немилосердно, выжигая траву, нагревая воздух до дрожащего марева.
Земля растрескалась, покрылась сетью мелких трещин, и даже по утрам, когда выпадала роса, влаги хватало ненадолго — уже к полудню всё высыхало, листья на деревьях никли, трава серела, теряя сочную зелень.
Но работа не ждала.
Подходила пора сенокоса — самая горячая, самая ответственная пора для деревенского люда.
От того, как запасёшь корма на зиму, зависела жизнь скотины, а значит, и всей семьи.
Колька теперь не только пахал — его трактор приспособили для косьбы, прицепили сенокосилку, и он с утра до вечера кружил по заливным лугам за рекой, валил высокую, сочную траву ровными рядами.
Петька, как и прежде, был при нём — помогал, очищал косилку от забившейся травы, переворачивал валки, чтобы сено сохло быстрее.
Работали молча, сосредоточенно, только изредка перекидываясь короткими фразами.
— Гляди, Коль, туча ползёт, — кивнул Петька на горизонт.
Колька прищурился, посмотрел на запад.
Там, за лесом, действительно набухала синеватая туча, ещё далёкая, но уже грозная.
Летние грозы приходили всегда неожиданно — час назад было солнце, а через полчаса уже хлещет ливень, молнии бьют в землю, и грохот стоит такой, будто война вернулась.
— Надо поторапливаться, — сказал Колька. — Ещё круг сделаем и домой.
Трактор взревел, рванул вперёд, оставляя за собой широкую полосу скошенной травы.
Пахло свежим сеном, разогретой землёй и приближающейся грозой — тем особым, тревожным запахом, который не спутаешь ни с чем.
***
В деревне тоже готовились к грозе. Бабы снимали с верёвок бельё, загоняли кур и гусей под навесы, закрывали окна.
Наталья, закончив дела на огороде, вышла на крыльцо, поглядела на небо.
Туча росла прямо на глазах, затягивала полнеба, темнела, наливалась свинцовой тяжестью.
— Марья Петровна, гроза будет! — крикнула она в избу. — Я пойду Пеструху загоню, пока не началось.
Бабка Марья только кивнула — она сидела у окна и смотрела на приближающуюся тучу своими чёрными, всё ещё зоркими глазами. В последнее время она совсем сдала — ноги болели так, что иной раз и встать не могла, но духом не падала, всё так же молилась, ворчала, управляла по хозяйству, сколько могла.
Наталья побежала в хлев.
Пеструха, почуяв грозу, беспокоилась, мычала, била копытом.
Наталья задала ей сена, погладила по тёплому боку:
— Не бойся, милая, не бойся. Я с тобой.
Где-то вдалеке глухо ухнуло — первый раскат грома.
Ветер налетел порывом, взметнул пыль на дороге, закрутил её маленькими смерчиками, погнал по улице сухие листья и солому. Наталья поёжилась, перекрестилась и поспешила в дом.
***
Колька с Петькой едва успели доехать до машинного двора, как небо разверзлось.
Первые капли упали редкие, тяжёлые, с глухим стуком о землю, а потом хлынуло как из ведра — сплошная стена воды, шумная, плотная, непроглядная.
Они забежали в сарайчик, где хранился инвентарь, и прижались друг к другу, переводя дух.
Молнии полосовали небо одна за другой, гром грохотал так, что, казалось, земля дрожит.
— Ну и ливень! — крикнул Петька, перекрывая шум дождя. — До самого вечера, поди, будет!
Колька не ответил.
Он смотрел на дождь, на то, как потоки воды смывают пыль с листьев, с травы, с крыш, и думал о своём.
О Нине. О письме, которое всё ещё лежало у него за пазухой, согретое теплом тела.
Ответить он так и не решился.
А что писать? «Скучаю? Думаю о тебе?»
Но она замужем.
Чужая жена.
Гроза бушевала около часа, а потом так же внезапно стихла, как и началась.
Туча уползла дальше, открывая чистое, умытое небо, и солнце выглянуло снова, но уже не злое, а ласковое, вечернее.
Воздух стал прозрачным, звонким, пахло озоном, мокрой землёй и цветами.
— Пойдём, — сказал Колька. — Домой пора.
Они вышли из сарая.
Лужи стояли повсюду, в них отражалось небо, и тополиные пушинки плыли, как маленькие белые кораблики
. Где-то радостно зачирикали воробьи, закудахтали куры, выбираясь из укрытий.
На околице они разошлись — Петька на свою улицу, Колька к дому.
И тут он увидел её.
Нина стояла у калитки дома Касаткиных — того самого, откуда она уехала замуж.
Стояла в лёгком платье, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и смотрела прямо на него.
Колька замер. Сердце ухнуло вниз и заколотилось где-то в пятках.
— Здравствуй, Коля, — сказала Нина тихо.
— Здравствуй, Нин, — ответил он, чувствуя, как пересохло во рту. — Ты... как ты здесь?
— В гости приехала, — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной.
— Мама заболела.
Повидаться. А ты... я слышала, ты трактористом стал.
Молодец.
Колька подошёл ближе.
Она почти не изменилась — всё такая же тонкая, с живыми карими глазами, только в глазах этих появилась какая-то новая глубина, печаль, что ли.
— Ты надолго? — спросил он.
— Не знаю, — она отвела взгляд. — Может, насовсем.
Колька вздрогнул:
— Как насовсем? А муж?
Нина помолчала, потом тихо сказала:
— Нет больше мужа.
Разошлись мы. Не сошлись характерами, как говорят.
Да и не любила я его, Коль.
Глупая была, испугалась, выскочила за первого, кто позвал.
А оно вон как вышло.
Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы.
— Ты не думай, я не навязываюсь. Просто... я всегда о тебе помнила, Коль. Всегда.
Колька стоял, оглушённый, не веря своим ушам.
Нина свободна?
Нина здесь?
И она говорит... говорит такие слова...
— Нин... — начал он и замолчал, не зная, что сказать.
А она вдруг шагнула к нему, прижалась мокрой щекой к его груди и заплакала — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
Колька обнял её, прижал к себе, гладил по мокрым волосам и чувствовал, как в груди разливается тепло, огромное, всепоглощающее, которого он никогда раньше не испытывал.
— Ну чего ты, — бормотал он.
— Чего плачешь?
Всё хорошо теперь.
Всё хорошо.
Солнце садилось за лесом, заливая всё вокруг тёплым золотым светом. Лужи горели, как зеркала, отражая закат.
Где-то запела птица, последняя, вечерняя.
И стояли они двое посреди деревенской улицы, обнявшись, и не было вокруг никого — только они, да заходящее солнце, да тишина после грозы.
***
В избу Колька вернулся поздно, когда уже совсем стемнело.
Наталья встретила его тревожным взглядом:
— Коля, где ты был? Я уж волноваться начала.
— Мам, — Колька сел на лавку, выдохнул.
— Нина вернулась.
Наталья всплеснула руками:
— Да что ты? А с мужем как же?
— Разошлась.
Насовсем, говорит, вернулась.
Наталья помолчала, потом присела рядом:
— И что ты теперь думаешь?
Колька пожал плечами:
— Не знаю, мам. Рад я.
Очень рад. Только... страшно как-то. Вдруг опять всё не сладится?
— А ты не бойся, — раздался скрипучий голос из угла.
Бабка Марья поднялась с места, опираясь на клюку, подошла ближе. — Страх, он хуже всего.
Ты сердцем слушай.
Сердце не обманет.
Колька посмотрел на бабку.
В полумраке её лицо казалось высеченным из тёмного дерева — морщины, глубокие, как трещины на старой иконе, но глаза горели живым, тёплым светом.
— Я люблю её, баб, — сказал Колька, и сам удивился своим словам. — Люблю, наверное.
Давно уже.
— Ну и слава Богу, — перекрестилась бабка Марья. — Любовь — она и есть главное. Всё остальное приложится.
Наталья обняла сына:
— Коль, ты у меня взрослый уже. Сам решай. Я за тебя рада буду, если ты счастлив.
Колька обнял мать, поцеловал в макушку.
— Спасибо, мам.
А потом вдруг спохватился:
— Мам, а у тебя как? С Фёдором Ивановичем?
Наталья покраснела, опустила глаза:
— Да мы... осенью, наверное, сыграем. Ты как?
— Я нормально, мам, — улыбнулся Колька. — Лишь бы тебе хорошо было.
— Хорошо, сынок, — тихо ответила Наталья. — Очень хорошо.
***
Наутро Колька встал ни свет ни заря. Солнце ещё только поднималось, разгоняя утренний туман, стлавшийся по низинам.
Роса сверкала на траве, паутина на кустах переливалась всеми цветами радуги.
Воздух был чистый, прохладный, пахло мокрой землёй и цветущим иван-чаем.
Колька быстро умылся, оделся и, не завтракая, побежал к дому Касаткиных.
Нина уже ждала его на крыльце — сидела на ступеньках, обхватив колени руками, и смотрела на восход.
— Не спится? — спросил он, подходя.
— Не спится, — улыбнулась она. — Думаю.
— О чём?
— О тебе. О нас.
Колька сел рядом, взял её за руку. Рука была тёплая, мягкая, родная.
— Нин, я вчера долго думал, — начал он. — И понял... Я без тебя не могу. Совсем. Ты как вернулась — у меня будто сердце на место встало. Ты выйдешь за меня?
Нина посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.
Глаза её заблестели от слёз, но это были слёзы радости.
— Глупый, — прошептала она. — Конечно, выйду.
Я же для того и вернулась.
Только... ты уверен?
Я ведь дура была, замуж выскочила...
— Было и прошло, — перебил Колька. — Я тебя такой люблю, какая есть.
И прошлое твоё мне не важно.
Ты сейчас здесь. Со мной.
Она прильнула к нему, спрятала лицо у него на груди.
Солнце поднималось всё выше, заливало светом деревню, поля, лес. Где-то запел жаворонок, поднимаясь в вышину. Новый день начинался. Новая жизнь.
— Коль, а Коль, — вдруг сказала Нина, поднимая голову.
— А Петька наш не женился ещё?
— Не, — засмеялся Колька. — Всё по девкам бегает, да никак не выберет.
— А Зинка? — лукаво спросила Нина. — Говорят, она на него глаз положила.
— Да ну? — удивился Колька. — Не замечал.
Надо будет приглядеться.
Они рассмеялись, и смех их разнёсся далеко окрест, пугая воробьёв и будя запоздалых соек.
День обещал быть жарким.
Но после вчерашней грозы дышалось легко, и трава зеленела ярко, и небо было такое синее, что глазам больно. Лето только начиналось. И всё только начиналось.
***
Осень в тот год пришла неожиданно рано, словно природа решила, что хватит людям радости и тепла, пора и честь знать.
Уже в середине августа по ночам стало холодно, а по утрам на траве лежала густая, студёная роса, от которой ноги мокли до нитки, если пройтись босиком.
А к началу сентября и вовсе ударили первые заморозки — лёгкие, робкие, но землю прихватили, и капустные листья на огородах покрылись хрусткой ледяной корочкой.
Лес за рекой стоял золотой, багряный, неописуемо красивый в своём предсмертном величии. Берёзы облетали первыми, роняя лёгкие жёлтые монетки на ещё зелёную траву.
Осины дрожали на ветру каждой веточкой, и листья их, красные, как кровь, трепетали и никак не хотели падать.
Только дубы стояли неколебимо, тёмно-зелёные, могучие, словно не желая признавать, что лето кончилось.
В избе Хмелевых жизнь текла своим чередом, но уже по-новому.
Фёдор Иванович, председатель, перебрался к ним ещё в конце лета, и теперь в доме стало тесновато, но зато веселее.
Он оказался мужиком хозяйственным, работящим, с лёгким характером, и даже бабка Марья, поначалу косившаяся на него, со временем оттаяла, признала.
— Ничего мужик, — сказала она как-то Наталье. — Свой. Не чужой.
Наталья расцвела, помолодела, на щеках появился румянец, а в глазах — тот самый блеск, который Колька помнил ещё с детства, когда отец был жив.
Она теперь не надрывалась на работе — Фёдор Иванович сам управлялся с тяжёлой работой, а ей оставил женские заботы: огород, кухня, скотина.
Да и Пеструху он взял на себя — чистил хлев, задавал корм, доить, правда, не умел, но учился старательно.
— Ты, Федя, не так, не так! — смеялась Наталья, глядя, как он неуклюже пытается приноровиться к коровьему вымени. — Пеструха у нас гордая, не каждому дастся.
Пеструха и правда косилась на председателя своим большим влажным глазом, но молоко отдавала исправно — видно, чувствовала, что человек он добрый.
***
Колька с Ниной поженились в начале сентября.
Свадьбу играли небогатую, по-деревенски, но веселую.
Нинины родители, хоть и переживали за дочь, но зятя приняли хорошо — Колька в деревне был на хорошем счету, тракторист, не пьющий, работящий.
Петька на свадьбе гулял за троих, гармониста привёз из соседней деревни, сам отплясывал так, что половики дымились. А с ним рядом, красная как маков цвет, кружилась Зинка.
Да-да, та самая толстая добрая Зинка, что когда-то смотрела на Кольку преданными глазами. Приглядел её Петька, и, кажется, всерьёз.
— Гляди-ка, — шепнула Нина Кольке, кивая на них. — А я же говорила. Будет свадьба и у них.
— Дай Бог, — улыбнулся Колька, прижимая к себе жену.
Бабка Марья сидела в красном углу, под образами, прямая, торжественная, в новом тёмном платке. Она почти не вставала из-за стола — ноги совсем перестали слушаться, но глаз её чёрный, зоркий, видел всё.
И когда молодые подошли к ней за благословением, она перекрестила их долгим, медленным крестом и сказала:
— Живите в мире да в ладу. Деток рожайте. А я за вас молиться буду.
И заплакала, впервые на памяти Кольки. Тихо, беззвучно, только слёзы катились по глубоким морщинам и падали на тёмный платок.
— Баб, ты чего? — испугался Колька.
— От радости, внучек, — прошептала она. — От радости. Дождалась я.
***
После свадьбы молодые поселились у Нининых родителей — изба у Касаткиных была просторная, а Колька всё равно целыми днями пропадал в поле или в машинном дворе
. Нина устроилась на ферму, дояркой, работала вместе с Петькиной матерью, тёткой Глафирой. Та, хоть и была бабой суровой, невестку будущую (Зинку) уже вовсю привечала, пирогами кормила, учила уму-разуму.
А жизнь шла своим чередом.
Уборка урожая, потом осенняя пахота, потом ремонт техники в мастерской — Колька пропадал сутками, возвращался домой затемно, валился с ног, но был счастлив.
Нина встречала его ужином, тёплой улыбкой, и от этого тепла всё внутри отогревалось, успокаивалось.
Однажды, в конце сентября, выдался особенно погожий день. Солнце грело совсем по-летнему, но воздух был прозрачный, звонкий, и далеко-далеко было видно.
Колька закончил работу пораньше и пошёл не домой, а к реке.
Туда, где они с Петькой в детстве ловили пескарей, где запускали змея, откуда убегали на фронт.
Река обмелела за лето, вода стояла тихая, прозрачная, и в ней отражалось золото берёз.
На том берегу, на лугу, уже убрали сено, и трава там зеленела молодая, отава, которую ещё можно было косить на зиму.
Где-то вдалеке мычали коровы, перекликались бабы, и так мирно, так спокойно было вокруг, что Колька остановился, прикрыл глаза и глубоко вздохнул.
— Колька! — донеслось сзади.
Он обернулся. По тропинке, размахивая руками, бежал Петька. Запыхался, раскраснелся, глаза горят.
— Ты чего? — удивился Колька.
— Колька! Зинка согласилась! — выпалил Петька и засмеялся счастливым смехом. — Свадьба будет! На Покров!
Колька расплылся в улыбке:
— Ну, молодец! Поздравляю!
Они обнялись, хлопая друг друга по спине, как в детстве. Потом сели на траву у самого берега, свесили ноги к воде.
— Помнишь, как мы с тобой на фронт бежали? — спросил Петька.
— Помню, — усмехнулся Колька. — Дураки были.
— Дураки, — согласился Петька. — А может, и не дураки. Честные были. Справедливые.
Колька промолчал. Смотрел на реку, на лес, на небо высокое, синее, с редкими облаками. И думал об отце. Где он сейчас? Видит ли? Радуется ли за сына?
— Петь, а ты отца своего помнишь? — спросил он вдруг.
— Помню, — Петька посерьёзнел. — Он ведь вернулся, без руки, но живой. А как вернулся — запил. Горько пил, Коль. Мамка извелась вся. А потом... потом умер. Сердце не выдержало.
Колька положил руку другу на плечо:
— Тяжело тебе было.
— Было, — кивнул Петька. — А теперь ничего. Теперь Зинка у меня. Мамка рада. Работа есть. Жить можно.
— Жить можно, — повторил Колька. — И нужно.
***
Домой он вернулся, когда уже смеркалось. Золотой закат догорал за лесом, небо наливалось густой синевой, и первые звёзды уже зажигались на востоке. В избе горел свет, пахло пирогами — бабка Марья, несмотря на больные ноги, снова расстаралась.
Нина встретила его на крыльце, обняла, прижалась.
— Где ты был? Я уж волноваться начала.
— На реку ходил, — ответил Колька. — Вспоминать.
— О чём?
— О разном. О детстве. Об отце.
Нина погладила его по щеке:
— Пойдём в дом. Бабка пирогов напекла. И Фёдор Иванович пришёл, ужина ждём.
Они вошли в избу. Там было тепло, светло, уютно.
Бабка Марья сидела в своём углу, но не с вязанием, а просто так, глядя на иконы.
Губы её беззвучно шевелились — молилась.
Наталья хлопотала у печи, доставала румяные пироги. Фёдор Иванович сидел за столом, читал газету, но, увидев Кольку, отложил её, улыбнулся:
— А вот и хозяин! Проходи, садись. Есть разговор.
Колька сел, насторожился:
— Какой разговор?
— Деловой, — Фёдор Иванович откашлялся.
— Весной, Коля, техника новая придёт.
Два трактора обещали, настоящих, с завода. Я хочу тебя старшим трактористом поставить.
Будешь за всё хозяйство отвечать. Как, справишься?
Колька даже растерялся:
— Я? Старшим? А почему я?
Вон дядька Пётр есть, он постарше, опытнее...
— Дядька Пётр, — перебил Фёдор Иванович, — он, конечно, мужик хороший, но пьющий. А ты надёжный. Я знаю. И в районе тебя хвалят. Так что решено.
Колька посмотрел на мать, на бабку, на Нину. Все смотрели на него с гордостью.
— Ну, спасибо, — сказал он. — Я постараюсь. Не подведу.
— Знаю, что не подведёшь, — улыбнулся председатель. — Давай ужинать.
***
За ужином говорили о разном — о видах на урожай, о новой технике, о Петькиной свадьбе.
Бабка Марья молчала, только изредка поглядывала на внука, и в глазах её светилась такая глубокая, такая тёплая любовь, что Колька чувствовал её кожей.
Поздно вечером, когда все разошлись, Колька вышел на крыльцо. Ночь стояла звёздная, холодная, осенняя. Месяц висел над лесом тонким серпом, и звёзды горели ярко, немигающе. Где-то далеко, за рекой, выли волки — тоскливо, протяжно.
Колька поёжился, закурил (теперь он уже не для вида, а взаправду курил, привычка с тракторных работ) и смотрел на звёзды. Думал о том, сколько всего случилось за эти годы. Война, побег, позор, работа, учёба, любовь... И вот он здесь, на крыльце родного дома, с женой в избе, с матерью, с бабкой. Жив. Здоров. Счастлив.
Дверь скрипнула, вышла Нина, закутавшись в пуховый платок.
— Не спится?
— Не спится, — ответил Колька. — Красота какая. Гляди.
Нина встала рядом, прижалась к его плечу. Смотрела на звёзды, на месяц, на тёмный лес вдалеке.
— Коль, а Коль, — тихо спросила она. — А ты жалеешь о чём-нибудь?
Колька подумал. Долго. Потом ответил:
— Нет, Нин. Ни о чём не жалею. Всё правильно было. И побег тот дурацкий, и учёба, и работа... И ты. Ты — самое правильное.
Нина улыбнулась, привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку.
— И ты у меня самый правильный, — прошептала она. — Пойдём в дом. Замёрзнешь.
— Идём, — сказал Колька, обнимая её за плечи.
Они вошли в избу, прикрыли за собой дверь. А над деревней всё так же горели звёзды, месяц плыл по небу, и ночь, тёмная, холодная, осенняя, укрывала землю своим тихим покрывалом.
***
Утром Колька проснулся рано, как всегда. Солнце ещё только вставало, разгоняя утренний туман. За окном заливисто кричал петух, где-то мычала корова, перекликались бабы. День начинался обычный, трудовой.
Колька быстро оделся, умылся ледяной водой из рукомойника, натянул телогрейку.
Нина ещё спала, уткнувшись носом в подушку, и во сне улыбалась. Колька постоял, глядя на неё, и вдруг почувствовал такой прилив нежности, что еле сдержался, чтобы не разбудить.
На кухне уже хлопотала Наталья, гремела ухватами.
— Завтракать будешь? — спросила она.
— Нет, мам, некогда. На работу пора. Там, — он кивнул на дверь в горницу, где спала Нина. — Пусть спит. Наработается ещё.
Наталья улыбнулась:
— Хорошая она у тебя, Коля. Береги её.
— Буду, мам, — пообещал Колька. — Обязательно буду.
Он вышел на крыльцо. Утро было свежее, прозрачное, пахло осенью и дымком из печных труб. Где-то далеко, за полями, за лесами, урчал трактор — кто-то уже начал работу. Колька глубоко вздохнул, поправил шапку и зашагал к машинному двору.
Жизнь продолжалась. Трудная, но прекрасная. Своя.
******
Прошло много лет. Давно уже не стало бабки Марьи — умерла тихо, во сне, на восемьдесят шестом году. Похоронили её на деревенском кладбище, рядом с Григорием, и поставили простой деревянный крест. Наталья с Фёдором Ивановичем ухаживают за могилкой, сажают цветы каждую весну.
Наталья и Фёдор Иванович так и живут вместе, душа в душу. Состарились оба, но бодры ещё, хозяйство ведут, внуков нянчат. Да, внуков. У Кольки с Ниной их трое — два парня и девчонка, погодки. Старший, Гриша, названный в честь деда, уже в школу ходит, бедовый, весь в отца.
Колька так и работает трактористом, теперь уже не на старом «Фордзоне», а на новеньком колёсном тракторе, гордости колхоза. Его уважают, к его слову прислушиваются, не раз на доску почёта вешали. Но он остался таким же простым, работящим, без гордости.
Петька с Зинкой тоже живут неплохо. Петька на ферме теперь заведует, бригадиром стал. Зинка родила ему четырёх девчонок, и он всё мечтает о сыне, но пока не получается. Зато девчонки растут красавицы, умницы, мамкины помощницы.
А Нина... Нина так и работает дояркой, лучшая в районе, грамоты имеет, премии. Но дома она — просто жена и мать, ласковая, заботливая, уютная. И Колька каждый день, возвращаясь с работы, благодарит Бога за то, что свела его с ней.
Иногда, по вечерам, когда все дела переделаны и дети уложены спать, они выходят на крыльцо, садятся рядом и смотрят на звёзды. Те же самые звёзды, что светили им в детстве, в юности, в войну. И Колька вспоминает тот далёкий рассвет, когда они с Петькой бежали на фронт, и думает: а ведь правильно тогда бабка Марья говорила — жизнь, она длинная. Всё в ней было — и горе, и радость, и потери, и обретения. И всё это — его жизнь. Его судьба.
— О чём задумался? — спрашивает Нина, кладя голову ему на плечо.
— Так, — отвечает Колька. — О жизни.
— И что ты о ней думаешь?
— Думаю, что хорошая она. Трудная, но хорошая.
Нина улыбается, прижимается ближе. Где-то вдалеке заливается соловей, пахнет цветущей черёмухой, и ночь, тёплая, летняя, укрывает землю своим мягким, ласковым покрывалом.
А над ними всё так же горят звёзды — вечные, непостижимые, прекрасные. Как сама жизнь.
. Конец.